Девиант. Глава 4. Часть 2.

𖤐

Лондон, 1876 год.

«Курильница богачей» – так мы с мальчишками называли этот туманный город, ставший для нас прибежищем.

Мы жили в одном из самых бедных районов – воры, проститутки, чахоточные и больные сифилисом. Здесь было всё. Я видел, как измученные голодом тела гнили возле мусорных баков. Видел, как из их обгрызанных переносиц сочилась трупная жидкость. Настоящий ад на земле, охваченный угольным смогом.

Начался сезон дождей – не считая зимы, это было наше самое ненавистное время. Прошлый сезон из восьми мальчишек и девчонок пережило только двое – я и Юнь, проворный мальчишка родом из провинции Хайнань. Не спрашивайте, каким боком его занесло в Лондон – я даже не был уверен, китаец ли он!

– Холодно, – прижимался ко мне Ул, маленький мальчик, совсем недавно прибившийся к нам.

– Ничего, переживем, скоро и Юнь придет, а там втроем спать теплее.

– Может, поищем другое место для ночлега? – Ул забился мне под руку со слезами на глазах. – Здесь крыша в четырёх местах течёт.

– Не на улице – уже хорошо. Спи, тогда и есть будет меньше хотеться, – пробурчал я и закрыл глаза.

«Не знаешь ты, мальчонка, как мы с Юнем спали под открытым небом, укутавшись в один прогрызанный кожух».

Раздались тяжелые, хлюпающие шаги.

– Жалкое зрелище. Всё упиваетесь своей судьбой? – вошел Юнь. Узкоглазый пятнадцатилетний мальчик был довольно высоким для своей нации. Даже чуть выше меня самого.

– Непротивление – греховно? – спросил я, машинально положив руку на спину Ула.

– Греховно, – Юнь улыбался.

Каждый раз мы с ним повторяли одну и ту же реплику. Не помню даже, с чего всё началось.

– Глядите, – он достал из-за пазухи батон зачерствевшего хлеба. – Булочник-тугодум даже не успел проследить за мной взглядом, не то что догнать!

Разделив батон ровно на три части, мы принялись за трапезу. Ул ел жадно, Юнь отправлял в рот по крошке. А мне есть не хотелось совсем. Свой хлеб я разделил на две части и отдал каждому по одной.

– Ты не будешь, Братец? – удивился Ул.

– Не голоден, – улыбнулся тогда я, положив ладонь на макушку мальчика.

Брови Юня склонились к переносице.

– Ешь давай, не строй из себя героя.

– Я правда не голоден, – слабо улыбнулся я. – Ешьте, завтра я постараюсь найти новую работу.

И тут Ул заплакал, горько, с надрывом, словно изгоняя из себя всю горечь непрожитой жизни. Как бы мы ни старались успокоить его, он продолжал плакать, а когда слезы закончились – сжался в комочек и стал кричать в землю.

Кажется, пытался докричаться до Бога.

На его крики отозвался мужчина в черном плаще. Переступив порог нашего жилища, он снял котелок и приложил его к груди, словно собираясь представиться перед нами. Редко в этом районе встретишь приличных людей, еще и с таким добрым лицом.

– Бедные дети, совсем одни. Что стало с вашими родителями?

Юнь напрягся всем своим естеством. Привыкший не доверять никому, он машинально схватил меня за запястье, словно собирался бежать в любую секунду.

– Нет у нас родителей, – рявкнул Юнь.

Мужчина несколько раз мотнул головой и, надев котелок на голову, улыбнулся.

– Все мы Божьи дети. Мое имя Михаил... Раз вам некуда податься, хотите ли вы пойти со мной?

Русское имя. Пастор.

Юнь подскочил на месте и ринулся вперед, загораживая нас от незнакомца.

– В вашу религиозную секту мы в жизни не вступим! Проваливайте! – он сжал кулаки до побелевших костяшек. Парнишка самоотверженно прикрыл нас своей грудью, хотя сам весь дрожал от страха.

Ну и кто еще строит из себя героя?

Я привстал и положил руку ему на плечо:

– Хуже такой жизни – только смерть. Хотя и смерть в таком случае – единственное упокоение. Если откажемся, другого шанса не будет.

Это было мое самое искреннее желание.

Сжав зубы, Юнь искоса посмотрел на меня и тут же бросился в сторону незнакомца. Он проскользнул под рукой мужчины и был таков.

– Помоги ему, Господи, – прошептал пастор, глядя ему вслед, и перекрестился. – А каким будет ваш выбор?

Он был первым и последним человеком в моей жизни, кто так непринужденно протянул мне руку.

Дерево глухо рассмеялось – так, что одуванчик, пробившийся у его корней, задрожал.

«Я помню, каким славным ребенком ты был. За эти годы ты не сильно изменился – так же высок и худощав, как натянутая струна!»

Не найдя в себе силы встать с коленей, я впился пальцами в сухую землю.

– Почему... почему вы не ненавидите меня? Я предал Вас, я предал Вашу веру!.. Сколько пыток вы прошли из-за меня?!

Повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь криком гарпий из лесной чащи.

Древо усмехнулось.

«Ну разве может родитель ненавидеть собственного ребенка?»

– Но вы не мой отец... – прошептал я, переводя дыхание.

«Но я относился к тебе как к сыну».

Я был слеп. Глаза налились кровью – не от злобы, а от слез, которых не было.

По округе разлился омерзительный визг – хлопая крыльями, гарпии бежали на своих тонких орлиных лапках в мою сторону.

«Тебе пора», – с этими словами дерево выпустило лозу и, ухватив меня за лодыжку, потянуло вверх. Мгновение – и я, как висельник, взирал на мир под другим углом: землей для меня теперь стало кровавое озеро, что простиралось над горизонтом.

Я видел, как гарпии вонзали когти в открытую древесную рану, рассыпая ошметки в разные стороны. Как же мерзко. Они улыбались так, будто происходящее приносило им неописуемое удовольствие – может быть, единственное из всех, что было доступно.

«Господи!..Я все равно Тебя люблю!» – шептал себе пастор, словно в утешение.

Не в силах на это смотреть, я по-детски закрыл лицо руками.

И упал в небо.

𖤐