Департамент

2

Встреча с отцом

Конечно, оказался я там не сразу. Уйдя из дому, я был в растерянности. Где жил отец, мне было совершенно неизвестно. Мать никогда не говорила мне его адреса, даже если я очень просил ее. Я знал только, что он преподавал в университете на философском факультете и был как-то связан с академией наук, но на этом все. Ни кафедры, которую он занимал, ни даже его специализации я не знал.

Какое-то время я просто шел вперед, наудалую. Спустя несколько часов, когда уже стемнело и похолодало, я почувствовал голод и понял, что мне некуда идти. В груди все сдавилось от тоски, но возвращаться к матери я даже не думал. Перекусив в круглосуточной пекарне, я решил, что заночую в ближайшем хостеле, который нашел на карте.

Наутро я решил идти наводить справки в университет. Сказавшись абитуриентом, я вошел в корпус под залог паспорта. На философском факультете мне никто ничего определенного сказать так и не смог. Иные крутили пальцем у виска в ответ на мою просьбу помочь мне найти отца, другие советовали обратиться в такой-то или такой-то отдел, в каждом из которых меня перенаправляли в другие отделы. Когда я уже отчаялся отыскать там отца и направился к выходу, мне посчастливилось проходить мимо фотографий сотрудников кафедры истории идей. На одном из снимков я случайно заметил знакомое, почти не виденное мною с самого детства лицо, рядом с которым было и еще одно. Оно гораздо больше зацепило мое внимание. Человеку на фотографии было, по-видимому, лет сорок. Взгляд его черных глаз был меланхоличный, глубокий и тяжелый. Особо выделялись тоненькие губы и узкий нос. Каштанового цвета волосы были слегка растрепаны. Подпись гласила: “Осьмирадский Д. Г. Профессор, доктор философских наук, заведующий кафедрой истории идей”.

Я постучался в дверь кафедры. Меня впустили. Я спросил про отца, и мне ответили, что он, должно быть, работает в архиве некоего Департамента.

— Где находится этот самый Департамент? — спросил я.

— Туда никого без пропуска не пускают, — ответили мне, — а пропуск выдается только сотрудникам данного учреждения.

Все же я настоял на том, чтобы мне указали точное местоположение Департамента, доходчиво объяснив, что мне нужно как можно скорее увидеть отца. Чтоб поскорее от меня отделаться, один из сотрудников кафедры написал на клочке бумаги адрес и отдал его мне, прибавив, что меня все равно туда не впустят. Уже собираясь уходить, я вспомнил о только что увиденной фотографии и спросил, кто такой Осьмирадский. Все резко замолчали, наступила тишина.

— Не спрашивайте об Осьмирадском, — шепотом проговорил молодой человек, давший мне адрес Департамента.

— А что в этом такого? — спросил я.

— Тш-ш! — шикнула сотрудница кафедры, которой с виду было лет шестьдесят пять. — Не спрашивайте больше ничего! Идите вон отсюда!

Все, кто находился в помещении, уставились на меня и не произносили ни слова. Я почувствовал, что этим молчанием они прогоняют меня, и ушел.

Меня заинтересовала личность Осьмирадского, этого историка идей, о котором даже спрашивать ничего нельзя было на его собственной кафедре. Я решил, что разузнаю о нем у отца, с которым уже вскоре намеревался встретиться.

Я поехал по указанному адресу. Прибыв в нужное мне место, я увидел лишь серое, ничем не приметное здание. Нигде не было никаких указаний на то, что оно относится к университету или к академии. Только у входа висела небольшая медная табличка, на которой было написано просто: “Департамент”.

Толкнув тяжелую деревянную дверь, я вошел внутрь. На входе стоял охранник в серой камуфляжной форме.

Когда я подошел к нему, он потребовал пропуск. Я сказал ему, что у меня нет пропуска, на что он приказал мне развернуться и уйти. Тогда я объявил ему, что мне необходимо было срочно встретиться с одним человеком, работавшим в архиве.

— С каким? — безразлично спросил охранник.

Я назвал имя моего отца и спросил, нельзя ли его вызвать сюда.

— Нельзя, — ответил охранник.

— Поймите, — начал я, — мне нужно с ним увидеться. Я не видел его с самого рождения, у меня нет его контактов, даже номера телефона. Вчера я ушел от матери, мне некуда больше идти, кроме как к отцу, и если вы меня не впустите, то я буду обречен на скитания по городу, ведь денег у меня нет больше ни гроша и…

В эту минуту в коридоре за рамками металлоискателя появился некий человек. Я крикнул ему:

— Извините! Ради Бога, извините!

Он остановился, обернулся в мою сторону и спросил:

— Чего вам?

Я сказал ему, что мне необходима помощь, что мне нужно было увидеться с отцом, который работал в Департаменте.

— Как зовут вашего отца? — спросил меня человек.

Я назвал имя отца.

— Так вы — его сын? — удивленно спросил человек в коридоре.

Я кивнул головой. Мой собеседник сказал мне:

— Подождите, я схожу к нему и передам, что вы пришли.

Обрадованный, я стал ждать.

Через минуту незнакомый сотрудник Департамента возвратился и сказал мне, что отец ожидает меня. Когда я попытался было пройти через рамки, охранник сильно толкнул меня, так что я не удержался и упал навзничь.

— Что вы делаете? — спросил было я, приподнимаясь с полу. — Отец ждет меня! Я имею право пройти!

— Не имеете, — сказал он. — Нужен пропуск.

Тогда я обратился к человеку, который должен был отвести меня к отцу, чтоб он уговорил охранника пропустить меня.

— К сожалению, я ничего не могу поделать, — заявил он. — Вам нужен пропуск, чтобы пройти в Департамент. Таковой у вас имеется?

— Нет у меня никакого пропуска! — не сдержался я. — Пустите меня к отцу!

— Увы, — сказал сотрудник и пошел дальше по коридору. Вскоре он скрылся из виду.

— Пустите меня к отцу! — кричал я охраннику. — Пустите!

— Пропуск, — отвечал он.

Тогда я в отчаяньи сел у самого входа в Департамент, у тяжелой деревянной двери, и молчал.

Через двадцать две минуты из коридора, в котором скрылся сотрудник Департамента, вышел мой отец.

— Что вы здесь устроили? — спросил он охранника. — Почему не пропустите его? Я его жду уже почти полчаса!

— Пропуска нет, — ответил охранник.

— Какого еще пропуска?! — вспылил отец. — Пустить без пропуска!

— Не положено.

— Я определяю, что тут положено!

— Нет, — отрезал охранник. — Я отношусь к вам с уважением, но, к сожалению, вы ничего тут не определяете. Согласно пункту устава за номером 759.4, изменять пункты оного без решения комиссии разрешается только одному человеку — профессору Дмитрию Григорьевичу Осьмирадскому. Вы не Дмитрий Григорьевич.

— Ах, не Дмитрий Григорьевич! — возмутился отец. — Так вот посмотри-ка на эту бумажку!

Сказав это, он протянул охраннику некую справку. Охранник взглянул на нее, хмыкнул и, обратившись ко мне, сказал:

— Проходи.

Я поднялся с места и пошел к рамкам металлоискателя. В этот раз охранник не помешал мне пройти. Я не удержался и с издевкой спросил его:

— А что ж вы пропустили меня, если пропуска нет?

— Дмитрий Григорьевич велел.

Загадочный ответ охранника удивил меня. Я еще не знал никакого Дмитрия Григорьевича, но он уже приказал впустить меня в Департамент вопреки отсутствию у меня пропуска. Я решил разузнать об этом подробнее у отца, который не поздоровавшись приказал мне следовать за ним в едва освещенный коридор.

Мы шли минут шесть и молчали. Наконец мы вошли в некий кабинет. Пол был деревянный, и половицы скрипели под ногами. Пахло ветхостью, гнилой древесиной и старой бумагой. На потолке было две люстры с круглыми плафонами. Прямо напротив входа стоял широкий письменный стол, поверхность которого была обита зеленого цвета сукном. Кроме настольной лампы, на нем стояла небольшая металлическая фигурка минотавра. Рядом находился старенький “пузатый” телевизор с видеомагнитофоном. Чувство было такое, будто я переместился во времени на тридцать-сорок лет назад.

— Присаживайся, — сказал мне отец, садясь за стол и указывая на близстоящий стул.

— Я будто оказался на допросе, — сказал я, садясь на стул, — и меня вот-вот обвинят в преступлении.

— Ничего подобного, — серьезно сказал отец.

— Но мы с тобой так толком даже и не поздоровались, — заметил я. — А ведь мы с тобой почти никогда и не общались.

— А? — не расслышал отец. — Да. Как ты?

— Я ушел от матери, — объявил я, — и навсегда.

— Н-да? — без всякого интереса спросил он. — А что так?

— Я понял, что больше не могу с ней оставаться, и решил идти к тебе.

— Вот как… — только и сказал отец, словно эта тема его совершенно не интересовала. Видя его незаинтересованность во мне, я так прямо ему и сказал:

— Я вижу, что тебе нет до этого никакого дела.

— Ну что ты… — отнекивался он. — Вовсе нет…

— Я понимаю, что никому нет до меня никакого дела, — не выдержал я. — Все сами по себе, со своими мыслями и заботами: мать — с одними, ты — с другими. Я, очевидно, зря надеялся, что смогу найти утешение рядом с тобой. Теперь я осознаю свою беспочвенность и обреченность на одиночество и скитальчество.

— Нет, ну это уже совсем подростковый бред! — не сдержался отец. — Какая еще беспочвенность? Это глупость. Да я и не за этим тебя сюда пригласил, не затем я тратил драгоценный листок с подписью Дмитрия Григорьевича…

— А зачем же? — поинтересовался я. — В самом деле, зачем? И почему не выгонишь меня сейчас же, чтоб я пошел бродяжничать? И какой еще листок? С какой подписью?

— Листок с подписью руководителя Департамента — Дмитрия Григорьевича Осьмирадского.

— Кто это? — спросил я. — Я пытался расспрашивать о нем на кафедре истории идей, где ты преподаешь, но там мне заткнули рот и чуть было не вышвырнули из кабинета.

— Это самое бестолковое из того, что ты только мог сделать, — пояснил отец. — Для них Осьмирадский — это темная и таинственная, почти мистическая фигура. Самые старые сотрудники кафедры видели его более тридцати лет назад, а молодые не видели вовсе. И все-таки они будто чувствуют его присутствие рядом с собой, как некоего демона.

— А почему его так давно не видели? — спросил я.

— Да потому что он уже лет тридцать как удалился в Департамент и работает теперь исключительно здесь.

— И что, он совсем отсюда не выходит? Где он? Поселился в своем кабинете?

— Какая чушь! —не удержался отец. — Ну нет конечно!

— А где он тогда?

— Он здесь… и не здесь.

— Как это?

— Никто, кроме сотрудников Департамента, не знает, что на самом деле Осьмирадский давным-давно пропал.

— Да ведь он только что выдал приказ о том, чтоб меня пропустили!

— Осьмирадский оставил пару сотен бланков с подписями, чтобы мы могли в случае чего вписать нужный приказ.

— И насколько давно он пропал?

— Да говорю же: уж лет тридцать как.

— Пропал здесь, в Департаменте?

— Да, — ответил отец.

— Его искали?

— Какая глупость! — вскипел отец. — Будто за тридцать лет нельзя было найти человека, кабы он по-человечески пропал! Искали, конечно! Но все не так-то просто.

— Почему?

— Видишь ли, это история долгая, и связана она с Департаментом. Стоит, наверное, рассказать, что это такое. Но это только в том случае, если тебе интересно будет принять участие в проекте…

— Ты за этим добился того, чтоб меня пропустили? — допытывался я.

— Я подумал, что тебе это может показаться интересным.

— Мне интересно. Впрочем, мне больше некуда податься, кроме как к тебе. Я уже сказал, что ушел от матери навсегда и возвращаться к ней не намерен, а средств к существованию у меня не имеется.

— Верно, — заметил отец, — и тебе в любом случае пришлось бы согласиться, если б ты захотел остаться со мной. Ты хотел бы остаться со мной?

— Хотел бы, — ответил я. — Правда, больше всего мне хотелось бы покинуть этот мир, но коль скоро это невозможно, то я решил остаться с тобой до той поры, пока меня насильно отсюда не извлекут.

— В таком случае я расскажу тебе подробнее о проекте, — сказал отец.

— Интересно было бы послушать. А положена ли мне какая-нибудь выплата за участие? Прости мне мой прагматизм, но я просто вынужден думать о том, чем буду питаться завтра: ведь не могу же я вечно полагаться на твою доброту.

— Если все получится, то ты будешь обеспечен до конца своих дней. Но тебя это должно интересовать в самой меньшей степени: пока ты работаешь в Департаменте, ничто материальное тебя беспокоить не будет. Здесь другие законы.

— Какие? — поинтересовался я.

— Видишь ли, — начал отец, — все мы тут живем идеями.

— Какими идеями? — уточнил я.

— Самыми разными. Мы живем идеальным измерением. Материального мира за этими стенами для нас будто бы не существует, мы не замечаем его. Десять ли лет прошло, двадцать или тридцать — это совершенно неважно, для нас это не более чем день, или два, или три.

— Получается, у вас здесь что-то вроде инкубатора идей?

— О нет, — отрицательно ответил отец, — наоборот, у нас тут нечто вроде кладбища, на котором Осьмирадский похоронил все идеи мира.

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Занимались, — отец сделал акцент на последнем слоге. — Активная стадия исследований проекта “Лабиринт”, — а наш проект называется именно так, — уже давным-давно завершены.

— Ну хорошо, чем вы здесь занимались?

— Мы созидали идеи, — вдохновенно ответил отец, — строили целые системы. Один древний грек как-то рассчитал, сколько всего может быть философских систем. Мы воплотили их все, и даже больше. Мы создали такое, чего и помыслить человек не может. Мы шли до пределов любой творческой интуиции, доводили до грани каждую сумасбродную мысль, выстраивая из нее целую систему похлеще гегелевской. Мы занимались философским экспериментаторством, ускоряли эволюцию идей, исследовали границы мысли, нащупывали острые углы, проходили те бездны, которые мог пройти мыслитель, увлеченный идеей. Мы желали исчерпать духовное развитие человечества, ускорить время и прожить со всей возможной интенсивностью каждый концепт, каждый конструкт мысли, каждую ситуацию.

— Чего вы этим добивались? — спросил я.

— Мы добивались взлома мира идей, его взрыва. Мы решили деконструировать то, что создано умершим Богом. В известной степени мы разобрали по частям дом этого покойника, так что не оставили ничего священного, даже ничего профанного: мы уничтожили и эти идеи, это разделение. Мы уничтожили даже Ничто. Нам больше некуда было идти.

— И что вам оставалось делать?

— Молчать.

На некоторое время мы замолчали, затем отец продолжил:

— Официальная цель, из-за которой нас финансировали, была найти такую ложь, которая могла бы зажечь миллионы. Когда был разрушен советский миф, а новой веры на горизонте все не появлялось, перед нами, философами, поставили вполне четкую задачу — создать новый миф, породить новую веру и, если возможно, даже новую религию, никак не связанную с христианством и коммунизмом. Нам предложили заниматься мифотворчеством, и мы перепробовали все, вплоть до культа какого-нибудь ботинка, когда толпы поклонялись бы сапогу. Мы порождали идеи, выращивали их, как овощи в теплице, и если находили в них хоть малейший изъян, который мог бы привести к распаду государственной машины, построенной на них, то отбрасывали их без жалости. Год за годом мы усердно работали, но ничто не могло удовлетворить Осьмирадского, руководителя проекта “Лабиринт”. В конце не осталось ничего — ни истины, ни побуждающей к действию лжи. Перебирая идеи одну за другой, мы убили в них нечто, что было выше всех их. Под нашим скальпелем скончалась сама Воля — к жизни ли, к власти, не так важно.

— Вы стали скептиками? — спросил я.

— Нет, скептицизм точно так же был уничтожен, как и всякая другая идея. Нет, мы никогда не были скептиками по убеждению. Мы, в общем, никогда не говорили «нет», когда отбирали идеи, — наша деятельность всегда была утверждающей. Мы всегда и всему говорили «да», — и, видимо, говорили это «да» так много раз, что искрошили смысл не только отрицания, но и утверждения тоже. В конце концов мы не могли уже ничему сказать ни «нет», ни «да». Нам оставалось только стоять на месте и, в отсутствие духовной пищи, умирать с голоду.

— Но как все это происходило? Вы записывали на бумаге эти идеи и мысленно развивали их?

— Отнюдь, — ответил отец. — Видишь ли, идею без носителя представить невозможно. И мы создавали не просто идеи, а их воплощения.

— То есть вы порождали нечто вроде големов, людей, которые стали бы носителями ваших идей?

— Иногда даже и не людей… — загадочно ответил отец.

— Звучит фантастически.

— Так оно и есть.

— Но где они все? Заперты в подвалах?

— Мы наконец подбираемся к самому важному. Проект Осьмирадского неспроста носит имя “Лабиринт”. Конечно, никто точно не знает, как выглядит то место, где находятся носители идей, но Осьмирадский, бывавший там время от времени, утверждал, что оно имеет форму спиралевидного лабиринта. Вход туда находится в подземном этаже Департамента. Вот там и содержатся живые идеи.

— И что случилось? — спросил я. — Ваш проект свернули, когда поняли, что он бесперспективен?

— Нет, его никто и не думал сворачивать. Сейчас он временно приостановлен — по одной-единственной причине.

— Какой?

— По причине пропажи Осьмирадского.

— Так куда он делся? — спросил я.

— Разочаровавшись в проекте и признав его, как ты выразился, “бесперспективным”, он решил удалиться в Лабиринт.

— И что же, он все тридцать лет находится там?

— Да, — ответил отец. — Но мы не знаем, как течет время в Лабиринте. Возможно, для него эти тридцать лет — лишь мгновение.

— Кто-нибудь пошел за ним следом?

— Да, но никто не вернулся.

— И ты хочешь послать меня, чтоб я тоже там потерялся?

Помолчав с минуту, отец ответил:

— Я верю, что тебе повезет больше. Я бы и сам пошел, но без меня тут все окончательно развалится. Я не могу рисковать Департаментом, иначе мы, боюсь, можем совершенно потерять и Лабиринт, и Осьмирадского.

— А если Осьмирадский просто не захочет уходить оттуда? — спросил я. — Не потащу же я его силой?

— Нет, конечно, — согласился отец, — но даже получить одно только его слово было бы бесценно.

— Как ты думаешь, почему никто не вернулся?

— Честно говоря, я не знаю, — замялся отец. — Не думаю, что с ними случилось что-то плохое, хотя и это не исключено. Возможно, они дошли до Осьмирадского и тот предложил им остаться. Это невероятный человек, ты увидишь это, если доберешься до него. Быть с ним рядом, говорить с ним — это лучший опыт, какой только может с тобой случиться. Ты только что высказал желание покинуть этот мир, и мне кажется, что мир Осьмирадского стал бы для тебя замечательным убежищем.

— А если я умру там? — спросил я.

— Разве тебе есть что терять? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Нет, — согласился я.

— Так какой тогда разговор? Какая разница, где ты умрешь — в Лабиринте или на улице?

— Никакой, — признал я. — Но я мог бы поработать обычным сотрудником.

— Обычные сотрудники нам не нужны, — сурово ответил отец. — В условиях, когда работа Департамента парализована, это было бы сущим дармоедством. Нужны нам только те, кто готов к риску.

Смирившись со своим положением, я изъявил готовность идти в Лабиринт хоть в ту же минуту.

— Ты знаешь, как выглядит Осьмирадский? — спросил меня отец.

— Я видел его фотографию на философском факультете.

— Но его голоса ты не знаешь.

— Не знаю, — согласился я.

— В таком случае посмотри уцелевшие отрывки его последнего интервью, так и не вышедшего в эфир.

Отец достал из выдвижного ящика стола видеокассету допотопного образца, поднялся с места и, подойдя к телевизору и включив его, вставил эту штуковину в магнитофон. На экране был лишь белый шум. Пощелкав пультом, отец сказал:

— Ага, вот и оно. Смотри.

Сосредоточившись на экране, который в эту минуту зашипел, я увидел уже знакомое мне задумчивое и меланхоличное лицо Осьмирадского. Какое-то время он просто молчал и смотрел куда-то внутрь себя.

— Это лишь отрывок интервью, — заметил отец, — то, что сохранилось у нас. Разумеется, оно гораздо длиннее, чем то, что ты сейчас увидишь, но я полагаю, что будет достаточно и этого.

— Ты смотрел интервью целиком? — спросил я.

— Ну конечно. Больше скажу: я был конфидентом Осьмирадского и множество раз слушал то, о чем он никогда ни на каком интервью не говорил. Он рассказывал мне удивительные вещи. Это поистине великий человек. Но не отвлекайся, слушай, сейчас начнется.

Я вновь обратил взгляд в сторону экрана.

— Дмитрий Григорьевич, — приторным голоском заговорил журналист за камерой, — так все-таки, зачем же вы создали этот проект? Что сподвигло вас к организации “Лабиринта”?

Несколько подумав, Осьмирадский спросил:

— А что, по-вашему, остается делать человеку не от сего мира, а от того, которого не существует? Какой может быть выход у человека, который не может существовать для этого мира, при том, что мира, для которого он может существовать, попросту нету?

— И какой же, Дмитрий Григорьевич?

— Создать свой мир, — с достоинством ответил Осьмирадский.

— Получается, — продолжал спрашивать журналист, — “Лабиринт” — это ваш идеальный мир?

— Не совсем, — отрицал Осьмирадский. — Или, вернее, совсем нет. Этот лабиринт есть вершина моей мысли — и вместе с тем бездна моего безмыслия. Позвольте мне сказать о себе пару слов, чтобы все стало немного яснее.

— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, с удовольствием вас послушаем!

Собравшись с мыслями, Осьмирадский стал рассказывать:

— Видите ли, я был необыкновенный ребенок, Wunderkind, если угодно. Я рано выучился говорить, в два года читал, в четыре — записывал свои мысли, с помощью одной только азбуки выучившись письму. Мать рассказывала мне, что в колыбели я с кем-то разговаривал; ей казалось, что я говорил с ангелами. Я болел идеями с детства, я сам тянулся к чему-то, что выше меня, с самых ранних лет. Пока одни дети читали сказки и всякие дурацкие истории из детской библиотеки, я упивался «Тимеем» и мечтал об Атлантиде. Мои одногодки меня не понимали, а те дети, что были постарше, не снисходили до меня. Я отчаялся найти друзей среди смертных — и стал искать их среди бессмертных.

На мгновение Осьмирадский задумался, а затем продолжил:

— Раз случилось так, что мне, пятилетнему мальчику, показалось, будто одна из берез в рощице неподалеку от нашего семейного летнего домика мне что-то нашептывала. Она как будто плакала и немолчно хотела поведать мне о своем горе. Я прислушался к ней — и явственно услышал ее голос; я вгляделся в нее — и увидел нечто большее, чем стоявшее предо мною дерево. Я увидел нечто, скрытое за ним, я увидел, что береза — несовершенна, что за нею стоит нечто, что в тысячу раз проще, яснее и красивее, чем эта жалкая березка с ободранною корой. Я увидел идею березы, я открыл мысль. — Осьмирадский особо ударил на слово «мысль». — Я с самого детства не мог понять людской глупости, их неспособности видеть запредельное и мечтать. Меня всегда раздражали пустота и скотское бессмыслие их взора. Я бы смог вынести то, что они не открыли того же, что и я открыл, — ведь это сущий пустяк, это пришло бы ко всякому, жаждущему познания! — но я не мог терпеть того, что они и не стремились к этому открытию, что они способны были жить в пределах этого мира, в их позолоченной середине, во тьме кромешной, не желая стать на край, над самой бездонной пропастью, не желая разрушить стены той темницы, в которой они заперты, дабы увидеть...

Он помолчал.

— Увидеть что? — уточнил журналист.

— С ранней юности я, — продолжал Осьмирадский, не обратив внимания на вопрос, — подобно древнегреческому герою, совершал одиссею духа, перескакивал от одной идеи к другой, перепрыгивал из одной крайности в другую. Я искал то, что, мне казалось, скрывалось за каждой идеей, — я искал свет. Я был, так сказать, ewige Jude, я был обречен на вечное странствие в мире идей, — я был идеалистом и атеистом, скептиком и позитивистом, логиком и абсурдистом, традиционалистом и постмодернистом, реалистом и номиналистом, религиозным фанатиком и сатанистом, эстетом и мужиком, индуистом и буддистом, христианином и ницшеанцем, патриотом и космополитом, оптимистом, пессимистом и оптимистическим пессимистом, анархистом и монархистом, художником и ремесленником, мыслителем и мещанином, толстовцем и каббалистом, мужеложцем и скотоложцем, кантианцем и хайдеггерианцем, поэтом и ничтожным ребенком мира, либералом и фашистом, мистиком и материалистом, героем и обывателем, — да кем я только не был! Я испробовал все, все! Я кочевник, свои убеждения я менял, как перчатки. В один день истинным и более подходящим мне казалось одно воззрение, в другой — противоположное. Но не подумайте, что это было простым увлечением, что мой интерес к истине поверхностен, — о нет! Я с великой болью проживал каждую из этих идей, я сам становился ею, вбирая ее в себя. Я был расположен к этому, я мог делать это быстро, дух мой был вместителен, и место в нем находилось даже и противоречиям. Да что там! — противоречиям в первую очередь и находилось место! Идеи до того меня разрывали, что иногда я ощущал, будто становлюсь как бы бестелесным, будто тело мое истончается, будто от меня остается один лишь переполненный идеями дух. Я не мог относиться к ним безразлично: я мог только или любить их, или ненавидеть, и если я проникался любовью к новой идее, то тут же исполнялся ненависти к старой, отбрасывал ее, презирал великим презрением…

На этом запись оборвалась.

— И это все? — спросил я отца.

— К сожалению, — констатировал отец.

— А остальное?

— А остальное — еще интереснее, чем то, что ты только что услышал, — заверил меня отец. — Но это ты узнаешь уже от самого Осьмирадского. Если, конечно, доберешься до него.

Подойдя к двери, отец сказал мне:

— Пойдем.

Поднявшись со стула, я последовал за отцом.

Он вновь повел меня по запутанным и мрачным коридорам Департамента. Мы шли долго, минут с двадцать, не меньше, и спустились глубоко. Казалось даже, что мы погрузились уже на несколько десятков метров под землю. Между тем отец все шел и шел дальше.

Здесь, внизу, было сыро; на старых, оштукатуренных еще, вероятно, в советские времена, стенах виднелась плесень. Свет здесь был тусклый. Подойдя к громоздкой железной двери, отец остановился.

— Пришли? — спросил я его.

— Почти, — ответил он и, достав из кармана связку ключей, отпер дверь, открывшуюся с грохотом и ржавым скрипом. — Двигаемся дальше.

Достав из кармана своего пиджачка фонарик, отец включил его и направил вперед, освещая путь.

Мы спускались по ступеням, напоминавшим лестничные пролеты в многоэтажных домах. Света не было, и только отцовский фонарик освещал нам дорогу.

Когда лестница окончилась, мы свернули в длинный коридор и шли еще какое-то время, пока отец не остановился у некоей совершенно неприметной деревянной двери и не сказал:

— Вот мы и на месте.

Дверь, у которой мы стояли, была самая обыкновенная, в некоторых местах подгнившая, наверняка скрипучая, с ржавыми петлями.

— За ней начинается то, что мы вслед за Осьмирадским называем “Лабиринтом”.

— Что там, прямо за ней? — спросил я.

— Не могу сказать точно, — признался отец. — Полагаю, ты увидишь, когда войдешь. Отсюда же кажется, что там — лишь темнота. В этом ты сам сейчас сможешь убедиться.

Вновь достав бренчащую связку, отец подобрал нужный ключ, вставил его в замочную скважину, провернул пару раз и потянул за ручку. Дверь открылась тихо, почти бесшумно, несмотря на то, что казалось: ее не открывали уже лет сто.

За ней действительно была лишь немая и совершенная темнота. Отец направил туда фонарик, но тьма за дверью будто бы поглотила его свет. Ничего нельзя было разглядеть.

— Там вообще хоть что-нибудь есть? — спросил я отца.

— Там, друг мой, — все, чем мы жили десятилетиями, — уверил меня отец. — Не бойся темноты и просто иди вперед. Это такой прием Осьмирадского, своего рода посвящение: нужно пройти через тьму, чтобы добраться до света. Но ничего конкретного я не могу тебе сказать. Просто иди.

Мы с минуту помолчали. Я не решался сделать шаг внутрь.

— Ну что ж… — вздохнул я.

— Подожди, — сказал отец, словно подумал, что я уже собирался шагнуть в темноту. — Нужно еще кое о чем тебя предупредить.

— О чем еще? — спросил я, обрадовавшись, что еще на мгновение мог задержаться.

— Видишь ли, я не могу ручаться, что в тебе, едва ты войдешь в эту дверь, ничего не изменится. Быть может, ты потеряешь память, или лишишься слуха, или обретешь нечеловеческую силу, или у тебя кровь носом пойдет, — наверняка не могу знать. Вероятно, ты на время станешь другим человеком. Может, тамошние декорации поставят тебя в такое положение, что ты обязан будешь играть в ту игру, которую задумал Осьмирадский. Не знаю… Ничего не знаю.

— В таком случае, — заключил я, — мне придется подчиниться его правилам.

— Вот и хорошо, вот и правильно. — Отец похлопал меня по плечу. — С Богом!

— Вы же не верите в Бога?

— Не верим, — согласился отец. — Мы здесь, в Департаменте, вообще ни во что не верим: мы сами создаем наш мир и нашу веру, такая у нас работа. Советую и тебе ни во что не верить, на что бы ты там ни наткнулся.

Отец загадочно посмотрел на меня.

— Всего этого нету, понимаешь? — сказал он мне. — Удачи тебе! Береги себя — и возвращайся с Осьмирадским. Или…

— Или что?

— Или не возвращайся вовсе!

Пожав плечами, я переступил порог — и оказался в кромешной тьме Лабиринта.