Департамент

1

Прощание с матерью

Уходя от матери, я пообещал ей вернуться, но и мне и ей было понятно, что я покидаю ее навсегда.

Незадолго до ухода я сказал ей о своем желании навестить отца. Я плохо его знал, и до той поры мне никогда не хотелось его видеть, но теперь я решил пойти к нему. Однако же я понимал, что уйти к отцу в моем случае значило распрощаться с матерью.

Я всегда ощущал странную скорбь от стояния на месте, от оседлости, от непрестанного предвкушения, от нетерпеливого ожидания чего-то неизвестного. Меня постоянно тянуло уйти далеко-далеко; мне хотелось просто идти и идти, без цели, без смысла.

И вот теперь, когда оседлая, сытая и понятная жизнь с матерью мне осточертела, я решил уйти. Я прожил уж половину жизни с нею — и утомился до смерти. Она хорошая женщина, даже слишком хорошая, — добрая, заботливая и всепрощающая, как и всякая мать. Будь я уродцем или ничтожеством, она в слепоте своей все равно любила бы меня, и эта-то ее любовь — не ко мне, но к продолжению самой себя — стала для меня совершенно невыносимой. Что-то тяготило меня в этой неразборчивой любви; я чувствовал себя приниженным, жалким, бесформенным, а главное — ненужным и одиноким. Она будто бы не пыталась меня понять, не хотела увидеть во мне человека, а любила во мне одну только себя и свою любовь, в которой, несмотря на все ее заверения в искренности и жертвенности материнского чувства, было много поддельного и эгоистического. Она не видела моей глубины, не предполагала, что и я могу что-то чувствовать и тосковать по чем-либо.

Я не обдумывал свое решение, я просто-напросто решил уйти. Не помню, чтобы со мною случилось какое-то озарение; никакого перелома тоже не припомню; однако случилось это как-то вдруг: в прошлую минуту я еще не желал никуда уходить, а в следующую уже захотел. Меня будто потянуло куда-то, и такая тоска охватила меня, что я не мог уж оставаться с матерью. Я почувствовал: нужно идти, куда бы ни шлось, потому что дом мой — не рядом с ней. Но тогда — где?

И я решил идти к отцу. Я не видел его уже очень, очень давно. Сразу по уходе в голову пришла мысль: надо бы его навестить. Впрочем, я уже сказал, что и до ухода решил идти к нему. Именно поэтому я и ушел от матери. Он, правда, живет далеко отсюда, но не настолько далеко, чтоб я мог избавиться от угрызений совести, мучившей меня от того, что я давно не навещал отца. Мать всегда говорила мне, что он жил слишком далеко, недосягаемо далеко. Я ей никогда не верил. Мне казалось, что она так говорила только затем, чтобы я не ходил к нему. Она его, очевидно, не любила, и ее пугало наше возможное сближение: ведь, понятное дело, если б я сблизился с отцом, то отдалился бы от нее. Она не отпускала бы меня, если б только могла, — она задушила бы меня своею любовью, если бы я позволил ей это сделать. Но я уж не был ребенком, я сам мог собою распоряжаться. И я ушел.

Так я и оказался в Департаменте.