День святого Диониса

Тонкие пальцы сжимались на горлышке бутылки. Казалось, мужчина пытался вытащить себя из пропасти по нити из стекла. Но неминуемо, он оказывался на том же самом месте, где и опустился истощенной тенью своего облика в компании нескольких бутылок самодельного вина. Пока он был в чужой компании, пока он слышал шутки и пьяные жалобы было легче, можно было дышать, но тут, в одиночестве, на грудь села Сфинкс. У нее не было четких черт, ее вообще не было, это был лишь голос нетрезвой матушки:

– Ни один мужчина никогда не будет достоин твоего доверия…

Единственная забота, которую он от нее получал – пьяные советы. Особенно на 14 февраля. Дата, созданная для возлюбленных, дата для тех, кем Роуэн бы побоялся стать когда-либо. Теперь же этот день был украшен красками иными, дразнящим розовым вместо полного ненависти алого. 

Она спросит:

– А ты-то любишь меня, даже такой?

Поправляя тугие кудри, пахнущая табаком и недостижимой нежностью. Такая… отвратительная, но и одновременно прекраснее всех звезд на небе. И он скажет, что любит. И попросит ее пойти спать, лишь бы она не разбила бутылку об его “пустую голову”. И останется один. Прямо как она. Как и он обычно.

И чем же он лучше нее теперь? Пьяный вдрызг, налакавшийся, как последняя псина. Уютный дискомфорт плывущего разума, родная, разъедающая изнутри гниль. А ведь он обещал Бубенчику, что они поготовят вместе. Он обещал. Он должен собрать себя воедино и подняться, но ноги не слушались. Если его сейчас увидят Экс, Август или все тот же Бубенчик, как он это объяснит? Жалкий, сидящий в самом теплом углу склада в окружении бутылок. Он будто бы вернулся в юность, снова разобранный на самые крошечные кусочки из возможных. Пыль на диване, пыль на полках в его доме, пыль в квартире, в которой никому нет сил убраться. Осевшая в легких и заставляющая задыхаться.

Хотелось плакать, хотелось вырвать свои вены, но было нельзя. Ведь он должен был быть сильным. Ради Бубенчика, что на него смотрит с восторгом, ради Спарк, которая ему доверяет, ради его новоиспеченного друга, что готов прийти к нему всего лишь ради пустой беседы. Он не должен дать трещину, пока его хоть кто-то, хоть где-то ждет. Или хотя бы рад его присутствию.

Но это было невыносимо. Невыносимо, как удар лицом об асфальт с высоты птичьего полета. Невыносимее могло бы быть только возвращение назад. В те дни, когда встречи с зеркалом лишь заставляли думать, что нельзя. Иначе кто будет помогать Колину и Мари собираться в школу? Кто будет помогать с домашним заданием? Кто будет поддерживать порядок в доме?

Чудился привкус крови в вине. Он прокусил язык? Вернулось и детская привычка грызть губы? Он даже не хотел больше знать. Его тело – музыкальный инструмент, тот, что признавала Иса, что любила Надия, что хотела видеть его мать. Струны – натянутые нервы и истошно напряженные сухожилия. И играет на них Кондуктор. Роуэн мог лишь пытаться успокоить тревожный тремор рук, будто ставших еще хрупче. 

Это не его имя. Уже давно не его имя. Это тело уже принадлежит ему. У него есть его настоящее имя, его тело функционирует так, как должно. Он может видеть в зеркальной глади себя, не преступника, не ⠠⠊⠧⠞⠧. Он не делал ничего, и он это помнит четко. Он помнит четко признание в фальсификации, он четко помнит, как ощущалось словесное вскрытие заживо в том зале суда. Но если его память его подводит? Если он и правда настолько же гнилой, как ему говорили в лицо?

Очередной глоток – пропадает полбутылки. И так один за одним, один за одним. И сознание тает, часть за частью, часть за частью. Как же день, который начался настолько хорошо, мог окончиться так больно?

Ответом повиснет тихий шепот:

– Да. Я и вправду ничем не лучше.