День 6

Торжество распустившихся цветов волновало женские чувства, обрамляя душной красой каждый угол оранжереи. Жаркие восклицания, нетерпеливые стоны и трепетные разговоры нависли над ласковыми головками растений. Приторный вкус на губах, словно разлитое шампанское, будто прилипшее гадкое лакомство, проникал в тело дикой немотой.

Стекла блестели на солнце, играя всплесками озорных пятнышек с детьми. Их смех звонок и лучист, однако: мне он почти противен. Безумно хотелось уснуть.

В Петербурге часто бывает так, что ясная погода превращается в неестественный сумбур самый глумливых мыслей. И не понятно: то странны люди, то пуглив ты сам. Город становится каким-то слишком пестрым, почти наигранно-великодушным. Впервые меня так раздражали его колонны и глупая строгость.

Это обострение, наверное, хотя бы раз в жизни, случалось с каждым. Вот, скажем, идешь по той же оранжереи, средь наивных лепестков тщедушных роз, а душа непонятно отчего ноет. То ли от излишка мерцания вокруг, то ли от неясной, но горькой беды. Не понятно. Ничего не понятно, только боль. А самое главное! Самое то главное! Голове хорошо! Пропадает худоба ее — только невесомо бьются внутри жилки крови. Колит что-то... Ах, сердце, ужасно ты с людьми обходишься. Почему ты так кричишь, когда губы истощены, не разомкнуться. Когда я и слово рассеянно сказать не могу, ты пугаешься, живешь. Скажи мне, сердце, почему ты так наивно? Признаюсь, временами, мне и вовсе кажется, что если б в грудь мне выстрелили, то сердце бы выскочило, будто освободившись от тошных ему цепей, и побрело бы само; куда: да бог разве, что знает. Отчего ты так жалко в груди моей бьешься; не оттого-ли, что любишь? Любишь ты... Любишь ты покой этот, душа моя.