День 5. Verba volant, sensus manent
Казалось, каждый, кто носил родовые цвета Приддов, стремился оправдать девиз семьи. Что Валентин, что его сёстры, а тем более родители, были воплощением морской глубины, в которой ничего нельзя разглядеть, не прищурившись как следует. Не то что бы Арно интересовали вообще все Придды, отнюдь, но и наиболее сильно интересующий его объект наблюдений тоже был скрытнее многих. В Лаик, особенно на фоне в меру общительного Окделла и открывающихся после двух взаимно дружелюбных слов Катершванцев, он вообще казался самым закрытым и не желающим вступать хоть в какие-то дискуссии и союзы.
Сосредоточенный. Серьёзный. Слушающий других настолько внимательно, что, казалось, он всё может запомнить и потом записать. А потом, может, и отцу отправить. По крайней мере, создавалось именно такое впечатление, а развеивать его Валентин вообще не торопился.
В Торке он оказался совсем другим.
Всё ещё закрытым, всё ещё сторонящимся шумных компаний, но… другим. Улыбающимся украдкой. Цепляющим кончиками пальцев его ладонь. Подающим руку, когда Арно неуклюже падал, поверженный затупленной для тренировки рапирой. Заваривающим грог. Замирающим в редком ельнике и вдруг глядящим в небо на клин чёрных точек – птиц, улетающих подальше от холода.
Себя самого юный Савиньяк считал открытой книгой. Даже если он и научился наконец думать, прежде чем говорить, чаще всего всё, что он как раз обдумывал и хотел сказать, было написано у него на лице. Он старался не собирать на себя тайны и не сплетничать о других, потому что надеялся, что это убережёт и его.
Убережёт и Валентина, которого касался их общий секрет. Один на двоих. Скрытый в глубине шатра, в углу комнаты в трактире, у ручья, который не смог одолеть мороз, в огне ночного костра, за которым нужно было следить одному, но не запрещалось следить двоим. Почему-то ему не приходило в голову, что такие секреты слишком очевидны – то, как они друг на друга смотрят, то, как часто стараются остаться наедине. Как горят у Арно кончики ушей совсем не от мороза. Как Валентин забывает надеть перчатки и как потом те, которые он надевают, оказываются немного коротки и едва прикрывают тонкие запястья.
Этого всего было слишком много. Настолько, что оно забывалось, а потом появлялось снова, каждую неделю по кругу, и никогда не надоедало. Обретало новые формы, обрастало новыми словами. Они сидели у костра и потом выкапывали из золы картошку, которую удавалось стащить с походной кухни. Они подгадывали ночные дежурства друг друга и делали вид, что им ужасно не спится, и разговаривали, разговаривали, разговаривали.
Не о секретах. О ерунде. О том, как бывает хорошо дома, о лошадях, о семьях. О братьях. Иногда – о том, как хорошо, что они друг у друга есть.
Об этом чаще говорил Арно. Валентин слушал. Никого это не смущало и не возмущало, потому что всё, как им казалось, шло своим чередом.
В один из вечеров, отряхивая картошку от золы, Придд вдруг замер, словно понял что-то очень важное. В этот вечер он ещё больше молчал, а Арно очень устал, чтобы говорить как обычно много и обо всём, поэтому они спокойно сидели в тишине. Тишина была уютной и мягкой, как шерстяное одеяло, под которое сейчас хотелось залезть, но было нельзя; они оба забыли, кто из них сейчас должен быть в карауле.
– Арно, мне нужно сказать тебе кое-что. Это очень важно, и это должно остаться только между нами.
Кажется, у него сердце замерло в груди, а воздух застрял где-то в горле, став плотным, словно вата. Ему никогда не приходилось переживать ни разочарованной родительской нотации, ни горького любовного отвержения, но что-то внутри подсказывало ему, что о хороших вещах такими словами не сообщают.
– Я тебя слушаю.
– Ты мне очень дорог. И… думаю, я люблю тебя. Но это должно быть секретом, хорошо? Никто не должен знать.
Арно понимал, почему это так важно, но не понимал, почему он потерял дар речи, а ещё – почему внезапно потеплели уши и защипало в носу. Он медленно кивнул, а потом ещё несколько раз – быстро, словно хотел закрепить понимание.
– Я никому не расскажу. Правда.
Как будто бы именно это и было самым главным из того, что они разделили.