День 5: Объятия

Жизнь в портовом городе имеет свои преимущества. Я же, как человек практичный, заимел привычку в равной степени уделять внимание и недостаткам. Принятие неугодных вариантов развития событий, как правило, продлевает продолжительность жизни. Однако не способствует улучшению её качества.

Сегодняшний полдень — ожившее полотно Рембрандта, след которого давно утерян. Выставочное стекло, отделяющее меня от неистовства стихии, едва держится в раме. Щель между подоконником и стеной с весны увеличилась вдвое. Момент вызова мастера безнадёжно упущен: чтобы заменить окно на более прочное, необходимо предварительно укрепить стену. Я рассматриваю трещины на отслаивающейся оконной раме, затем вновь окидываю взглядом улицу.

Растопыренные ветви бросают вызов стихии, исполняя танец непокорности. Гнутся, преклоняемые к земле порывами ветра, переплетаются друг с другом, царапая иссушенную кожу, но не ослабляя хватки. Сорванные пожелтевшие листья летят вдоль тротуара. Их пронзительные рыдания разносятся по округе, отражаясь от каменных безучастных стен — тоска по минувшей юности, безвозвратно утёкшей сквозь пальцы. Размытые отголоски того, кем они однажды были.

В этом мире каждый сам за себя, но перед лицом неотвратимой угрозы мы обретаем единство, подобно этим ветвям, произрастающим из одного ствола. Можно ли судить о людях, созерцая то, что ими не является? У меня нет ответа на этот вопрос, как и на многие другие, но, по крайней мере, я доволен своим времяпрепровождением.

Одинокий лист прилип по ту сторону стекла. Я прекрасно понимаю, что не смогу его коснуться, но протягиваю руку. Закономерно обманываюсь, наткнувшись кончиками пальцев на дребезжащий холод. Иногда мы делаем глупости без веской на то причины.

Судьба неотвратима. Если однажды рама не выдержит напора, и десятки переливающихся острых осколков, оборванные провода и, возможно, дорожный знак, украсят мою кухню, значит, так тому и быть. За свою жизнь я бывал в местах гораздо худших и не имею привычки жаловаться, поэтому молча жду, когда закипит чайник. Второй за прошедший час. Возможно, стоит задуматься о покупке более вместительного, когда получу свою первую полноценную зарплату на новой должности.

Медленно смыкаю веки, борясь с лёгким головокружением. В сумме за прошедший день мне удалось поспать три часа семнадцать минут. Дополнительно сорок восемь, если считать период полудрёмы. В сознании оставаться легче, когда мозг нагружен вычислительной деятельностью. Но в то же время люди считают овец, чтобы быстрее заснуть.

Мы все состоим из противоречий. Я тру веки и прихожу к выводу, лежащему на поверхности: мой режим сна сбит. Но я всё ещё жив и на что-то гожусь.

Из гостиной доносятся звуки копошения и умеренно фальшивое пение. Я не привык долго находиться с кем-то в одном помещении, не испытывая беспокойства. Это чувство для меня новое; одно из тех, чему нельзя подобрать описание с ходу.

Дазай заявился ко мне на порог утром, наверное, желая застать врасплох. Он не учёл, что я всегда узнаю звук подошвы, ступающей на каменную крошку каждой из восьми ступеней, ведущих к входной двери. Я услышал всего два, это же и стало причиной моей успешной догадки. Дазай очень подвижный и громкий, но игривость не касается черт его лица. Его мысли вне досягаемости, за десятками кривых зеркал, обращающихся вязким дёгтем для рискнувших подойти ближе.

Я привык трезво оценивать обстоятельства: эти стены мне не по плечу. Выражаясь метафорически, моих навыков недостаточно для составления необходимого слепка ключа к его душе, а для отмычек этот замок слишком сложен. Нет, это плохая метафора, мои навыки взлома в целом недостаточно хороши. Слова не идут, или же виной тому попытка облачить в них явление, что мне понять неподвластно?

Возможно, хороший сон исправит ситуацию. Для разнообразия моей жизни не помешает несколько положительных моментов.

Будучи гостеприимным хозяином, хоть и не помню, когда в последний раз гости были званые, я предложил Дазаю кофе. Он согласился. Теперь прячусь на кухне по одной единственной причине: мне нечего предложить к кофе. Бушующий ветер за окном, к сожалению, не принесёт упаковку печенья под мой порог. Трёхцветный кот, отряхнув промокшую шерсть, вальяжно шагает навстречу буйствующей природе.

Я в тупике.

Скрип половиц в гостиной становится более жалобным. Нехотя смещаю вес на слегка онемевшие ноги и направляюсь на звук. Убранство квартиры всегда казалось мне достаточным. Не слишком аскетичное, хранящее следы той части личности, которую можно было показать людям, не освещая подробности прошлого. Дазай моих убеждений не разделяет. Вердикт жесток: моя лачуга недостойна зваться домом члена могущественной Портовой Мафии. В его утверждении есть доля истины, но я сомневаюсь, что столь обширная организация щепетильно относится к жизненным условиям новобранцев, основная роль которых — мелкие поручения и смерть. Впрочем, кто я такой, чтобы оспаривать решения начальства?

Дазай — удивительный человек. Взаимодействуя с ним, начинаешь смотреть на вещи под другим углом. Например, сегодня я узнал, что высота моего потолка идеальна для того, чтобы подросток, стоящий на барном стуле, с лёгкостью мог повеситься. Удивительное открытие.

Ещё удивительнее то, что стул принёс сам Дазай. Поистрепавшийся, с бороздами от ножа на перекладине. Вероятно, ранее использовался посетителем как щит во время пьяной потасовки. Надо будет невзначай заглянуть в ближайшие бары и вернуть пропажу. Не представляю, с каким выражением лица буду это делать, но простых извинений должно быть достаточно.

— Чем ты занят? — заинтересованно спрашиваю я. Перед тем как уйти на кухню, я взял с Дазая обещание, что он не будет заниматься чем-либо деструктивным без моего присмотра.

Пойманный с поличным, Дазай невинно хлопает ресницами. Его округлившиеся глаза и рот могли быть отвлекающе очаровательными, если бы не выглядели как бездонные провалы чернильной мглы. Однажды он рассказывал, что его напарник может повелевать гравитацией и в особых случаях создавать подобные. Возможно, я начинаю понимать, почему они напарники.

Но я всё ещё не понимаю, почему Дазай здесь.

У него нет для меня сообщения или поручения, он не стремится завести разговор или приступить к действиям. Из чего я делаю вывод, что визит сам по себе является целью.

Искать убежища — нормально. Первый раз, когда Дазай был здесь, закончился дракой с последующим удушением. Я мысленно повторяю эти два предложения одно за другим, пытаясь найти связь. Единственный вывод, к которому приходит уставший мозг: Дазай чувствует себя в безопасности, когда его душат. Или предпочитает, чтобы его душили те, кого он считает безопасными?

Я в тупике.

Почему я вообще думаю об удушении? Ах, да. Барный стул и галстук, переброшенный через монтажную планку некогда висевшей люстры. Потолок здесь достаточно хлипкий; собственно, поэтому от люстры осталась только планка. Думаю, Дазай тоже это понимает. Потому я не спешу предпринимать что-либо, уступаю ему ход.

Дазай похож на кота, пойманного за кражей консервов: замершего, с распушившимся хвостом и прижатыми к голове ушами. Готовый в любой момент сделать рывок, забавно скользя когтями по полу при смене направления. Отвести взгляд равносильно потере преимущества и признанию поражения. Правила этой игры мне знакомы.

Спустя три секунды на меня падает тело.

С грацией человека, уверенного в том, что будет пойман, Дазай запрокидывает голову и вытягивает ступню, покачнувшись на стуле. Инерция заставляет его тело, находившееся ко мне вполоборота, повернуться спиной. Пиджак великоват, но на плечах сидит идеально. Приложив одну руку к груди, Дазай отдаётся на милость свободного падения, вторую держа перпендикулярно. Запястья обёрнуты бинтами плотнее, чем в нашу последнюю встречу. На губах Дазая ехидная ухмылка победителя.

Видение заканчивается, и я исправляю допущенную ошибку — нарушение зрительного контакта. Моя очередь улыбаться, хоть и понятия не имею, что делать дальше. Ступни Дазая всё ещё на стуле, плечи — на моих ладонях. Никто из нас до сих пор не моргнул.

Дазай заметно притих, упираясь макушкой мне в грудь, словно в предвкушении. Чувствую, как он незаметно ёрзает, пытаясь сохранить подвешенное положение. Я не привык иметь столь продолжительный телесный контакт с кем-либо вне битвы. Дазай очень тёплый, кажется, даже чересчур. Стоит ли обхватить его крепче, переняв часть веса, или потянуть на себя, помогая слезть? Каждое мгновение бездействия углубляет след отчуждённости на его лице.

— …Дазай?

Я моргаю, признавая поражение, но и это не возвращает былой ребячливости. Дазай смотрит меня на глазами человека, разочарованного в жизни. Этот взгляд ничем не отличается от его обычного, за исключением опущенных уголков глаз. Кажется, я упускаю какое-то важное правило игры. Терпеливо смотрю на Дазая, ожидая, что он укажет на ошибку, даст шанс исправиться. Вместо этого он вздыхает и сутулит плечи; едва разгоревшиеся огни надежды поглотил сумрак.

Быть причиной чьей-то надежды — большая ответственность, справиться с которой мне не по силам.

Мне неловко.

— Одасаку такой скучный, — на выдохе тянет Дазай, надув щёки.

— Приношу свои извинения.

Ладонь, про которую успел забыть, оказывается в моих волосах. От неожиданности я слегка вздрагиваю, что не укрылось от Дазая. Не знаю, какая эмоция отразилась на моём лице, но она искренне развеселила его. Поднять прядь, распушить, позволить упасть тонкими хаотичными нитями. Он орудует пальцами со знанием дела, до приятных мурашек в районе лопаток.

Щекотно.

Невольно впиваюсь пальцами в его плечи — это нужно немедленно прекратить. Мои руки заняты, но подвижности ног ничего не мешает. Учитывая возможное сопротивление, я свяжу Дазая его же галстуком секунд за десять; поблизости нет предметов, способных задержать меня дольше, если только Дазай не припрятал их под рубашкой, которую продолжает сжимать.

Кажется, я что-то сделал правильно: он вытягивает шею, дыхание учащается достаточно, чтобы успеть коснуться моего лица, прежде чем развеяться в осенней сырости квартиры. Мучительно долгую секунду ничего не происходит, прежде чем Дазай начинает вертеться как одержимый. Мне ничего не остаётся, кроме как поднырнуть под него, прижимая спиной к груди, и перехватить поперёк плеч, сводя движения корпуса к минимуму. Видимо, я поторопился с выводом об удушении, нужно было рассмотреть вариант с обездвиживанием.

Продолжаю сжимать, пока Дазай не прикрывает глаза, издавая что-то между хриплым мурчанием и визгом. Если не обращать внимание на обстоятельства, наша возня отдаленно напоминает объятия. Отчасти понимаю: я бы тоже не смог попросить о подобном прямо. Но я, в отличие от Дазая, не возвожу объятия в ранг жизненной необходимости.

Уже нет.

— Так гораздо лучше! — он беспечно хихикает. Столь контрастно живо, что встреть я такой смех на улице — принял бы за обычного подростка.

Кому как. Его волосы закрыли большую половину моего лица и лезут в нос при каждом вдохе. Желание чихнуть и укусить Дазая за ухо боятся на равных, пока не пресекаются на корню. Если поддамся, то опущусь до его уровня, и всё начнётся заново.

Нужно быть умнее.

Знакомый свист окликает меня с кухни.

Кипящий чайник, Дазай, обездвиженный в моих руках. Ситуация до комичности знакома.

— Выключи, — в этот раз Дазай со мной солидарен.

Я стаскиваю его со стула, помогая встать ровно, после чего интересуюсь о его предпочтениях касательно грядущего перекуса. В шкафах не появилось ничего съестного, моя участливость не больше, чем бесстыдный блеф. Но пока Дазай погружается в гастрономические фантазии, у меня появляется время отрепетировать выражение лица, с которым буду заявлять о его чрезмерной привередливости.

Проверка моих актёрских талантов сегодня не потребуется: я замечаю подвох на моменте, когда Дазай следует не за мной на кухню, а к входной двери. Ветер, возникающий от её открытия, не лижет мои ступни. Значит, Дазай не намеревается бежать.

Когда я возвращаюсь в гостиную с двумя чашками кофе, Дазай, развалившись на диване, поглощает магическим образом появившуюся банку крабовых консервов.

— Что? Ты же не думал, что я приду в гости с пустыми руками?

Технически, и не пришёл: в его руках был барный стул. Хорошая уловка, чтобы быстро скинуть плащ на вешалку и отвлечь меня от разглядывания подозрительно раздутых карманов пальто. Впрочем, я не стал бы рыться в вещах моих гостей — это невежливо.

— В таком случае, могу ли я получить свою порцию?