День 3. Реверс

— Монсеньор.

Валентин недолюбливал это обращение. Если быть честным, то и вовсе терпеть не мог. Слишком уж в своё время на нём настаивал отец, слишком часто приходилось его произносить и слышать, и в первую очередь оно ассоциировалось у Валентина с преувеличенной осторожностью отца. Не приведи Создатель, чтобы кто-то услышал от Приддов нечто, свойственное языку партии Людей Чести, безусловно. Когда сам Валентин стал главой семьи, и его назвал так Юстин, ему очень сильно хотелось кричать.

Поэтому и оруженосцу своему Валентин обозначил сразу: никаких «монсеньоров». По крайней мере, наедине.

Но сейчас, поздним вечером в особняке, за плечом Лионеля никого не наблюдалось. Значит…

Валентин потёр висок, чтобы удержать досадливый вздох. За Лионелем водилась потрясающая привычка: дерзить, не выходя за границы вежливости. Или вот одним обращением давать своему эру понять, что он… Вероятнее всего, недоволен.

Досадовать, впрочем, Валентину имело бы смысл, если бы всему этому Лионеля научил не он.

— В чём дело, виконт?

Сил на то, чтобы безыскусно одёрнуть Лионеля, не было. А на такую лёгкую игру — вполне. Пока Валентин — «монсеньор», быть Лионелю «виконтом», ничего не поделаешь.

Строчки расплывались перед глазами. В самом деле, надо бы отдохнуть, только сначала — выяснить, чем он за проведённый в кабинете вечер умудрился задеть Лионеля.

Впрочем, весь опыт их общения — особенно в последние пару месяцев, прошедших с шестого числа Летних Ветров — подсказывал Валентину: именно этим. Именно тем, что он несколько часов не поднимался из-за стола.

Лионель плотно прикрыл за собой дверь, но ключ поворачивать не стал. Валентин дёрнул бровью, не поднимая головы от бумаг. За закрытыми дверьми особняка — и особенно в некоторых комнатах, включая и кабинет — Лионель позволял себе прямоту и откровенность. 

А дверь он уже закрыл.

— Прошу прощения, мо… — Лионель остановился у стола, явно намернно делая паузу в речи. — Мой эр. Я взял на себя дерзость напомнить вам о времени.

Возникшее раздражение было, разумеется, совершенно неуместным, но неожиданно настолько сильным, что Валентин просто отшвырнул на стол перо, которое до сих пор вертел между пальцев, и взглянул на Лионеля исподлобья. Он прекрасно представлял себе, что последует за этой так называемой «дерзостью», и сопротивляться у него откровенно не было сил.

— Вы устали, мой эр. 

Лионель ещё не очень хорошо умел играть лицом, и поэтому Валентин прекрасно видел, как дёргается уголок его губ в тщетной попытке скрыть усмешку. Впрочем, наедине это было простительно, да и в восемнадцать лет — тоже.

— Поразительная способность оценивать чужое состояние, — ровным голосом отозвался Валентин, прикрывая глаза. Лионелю он верил и доверял. Лионелю он позволял делать то, чего он хотел — и как-то незаметно получилось, что их желания стали совпадать очень и очень часто. — У вас есть какие-то соображения относительно моей усталости, Лионель, или вы просто явились бесцельно констатировать факт?

— Ну что вы, эр Валентин. — Виски обволокло теплом, а через миг Валентин ощутил и аккуратное, но уверенное прикосновение пальцев. — Будь так, вы бы оказались во мне разочарованы. Этого я, как вы сами прекрасно понимаете, допустить не могу.

Пальцы исчезли — чтобы спустя несколько секунд и шагов лечь уже Валентину на плечи. Чтобы провести по щеке, окончательно расшнуровать ослабленный ворот рубашки, скользнуть к пуговицам колета.

— Лионель.

— Если мой эр позволит, — Лионель осторожно, но нагло уселся верхом Валентину на колени, — я хотел бы дать ему совет. Даже очень срочную работу имеет смысл отложить на более позднее время, если вы занимаетесь ею уже долго. Вы сами учили меня, эр Валентин, что от усталости можно только наляпать ещё больше ошибок.

— «Наляпать»? — Валентин отпустил с губ смешок. — В таких выражениях, Лионель, я вас не учил.

— Вы станете придираться к выражениям, поскольку вам нечего возразить по сути? — Лионель двинулся вперёд, обнимая его за шею, прижался лбом ко лбу. Невыносимо, ужасающе, непростительно близкий, понимающий, понятый, его.

— Ваша наглость не имеет границ, Лионель. — Валентин просто для порядка сжал его ягодицу, хмыкнул в ответ на довольный вздох и с усилием открыл глаза. — Но вы правы. 

— А вы просто бесцельно констатируете факт, мой эр. — Лионель с показным раскаянием опустил ресницы, но долго не выдержал, фыркнул и слез с колен Валентина, протягивая ему руку. — Идёмте. Я хотел бы… Убедиться, что вы позволили себе отдых.

Уцепившись за его пальцы, Валентин поднялся. Прикрыл бумаги чистым листом, придавил бронзовым оленем — старым подарком Арно — и, перехватив Лионеля за талию, шагнул вместе с ним к гобелену:

— Убедишься. И проследишь. И если тебе угодно… поучаствуешь.

В кабинете было темно, и потому Валентин не мог видеть, как вспыхнули глаза Лионеля, но его прерывистый вздох слышал прекрасно. И потому чуть крепче сжал пальцы, усмехнулся и откинул гобелен в сторону, открывая дверь в свою спальню.