День 2. Вино

Мерный стук капель отсчитывал время. На каждую первую упавшую каплю приходился вдох, на каждую вторую — выдох; между ними успевало простучать сердце. Выходило очень даже гармонично.

На семьдесят четвёртый выдох Цзин Юань открыл глаза. Перед-над ним оказалась стена — каменный склон, уходивший и вверх, и вниз, и в стороны, образуя свод пещеры. Пещеры немаленькой — аккуратно поворачивая гудящую голову, он попытался увидеть её пределы и понял, что вся эта пещера могла бы вместить их судёнышко и пару шлюпок сверху. Но здесь не было ни судёнышка, ни даже его обломков — только камень вокруг и чёрный песок под ним да источающие слабое свечение растения, густо вьющиеся по стенам. Сделав девяносто седьмой вдох, Цзин Юань приподнялся на локте; со сто десятым выдохом перекатился на колени и осмотрелся снова.

Никого. То есть… абсолютно.

Его мутило, как подростка после дрянной выпивки, слабо, но основательно — при попытке подняться на ноги к горлу подкатил ком, а гармония дыхания и капель рассыпалась. Почти не дыша и зажмурив глаза, он выпрямился во весь рост и на ощупь несколько раз с усилием обвёл точку на запястье, унимая тошноту. Только когда тяжесть у корня языка разошлась, он открыл глаза и осмотрелся в третий раз.

В нескольких метрах от него лежало зеркало. Природное, чистое — неподвижное озеро, прекрасное в своей нетронутости. Одно только портило этот вид — тяжёлый след, протянувшийся от самого берега к его ногам; след чего-то, что волокли по песку, да так и бросили где-то на полпути…

След был не так уж велик — “что-то” явно было не крупнее среднестатистического мужчины, и Цзин Юань был готов поспорить и с пещерой, и с озером, что знает этого мужчину достаточно близко. В самом следу ничего сверхъестественного не было. Но в отпечатках рядом с ним — вполне.

Кто бы ни выволок его из пучины в это тихое место, он был огромен — поставив ногу рядом с отпечатком ладони, Цзин Юань невесело усмехнулся: его ступня была чуть меньше перепончатого мизинца.

Помимо озера, следов и, пожалуй, себя самого, он так и не нашёл здесь хоть что-нибудь, стоящее внимания. Камень был камнем, облюбовавшая его растительность исправно люминесцировала, воздух пах солью, теплом и чем-то безобидно-едким — пещера как пещера; очевидно, внутри той самой вулканической цепи, от которой они так пытались уйти. Непонятно только было, откуда в таком месте взялся кислород в достаточных количествах, но Цзин Юань уже давно смирился со своим необычным “везением” и в некоторые детали предпочитал не вдаваться, будучи благодарным за сам факт их существования. Какая, в общем-то, разница? Есть, чем дышать, и на том спасибо.

Было бы ещё, кому это “спасибо” сказать.

Обойдя пещеру по кругу в третий раз, он окончательно убедился — иного хода, кроме как через озеро, нет. Не было за камнями полостей, как и не было за люминесцентным покровом заросших проходов; может, мох, устлавший своды, и таил проломы достаточного размера, что через них смог бы проползти взрослый мужчина умеренно-крепкого телосложения, но проверить это он возможности не имел — пещера была высока в достаточной мере, чтобы у него не было и шанса добраться дотуда, и хотелось бы верить, что и оттуда до него дотянуться будет затруднительно. В его положении, рассуждая здраво, только и оставалось, что верить — в благополучный ли исход или что похуже. И он решил верить, что скорее рано, чем поздно, существо, притащившее его сюда, вернётся.

Вода в озере была тёплая и — он торопливо отряхнул пальцы — жгучая. Кусачая, как слишком концентрированная “Услада”, но вряд ли хотя бы на треть пригодная для питья. Цзин Юань облизнул пересохшие губы. Надо было вспоминать инструктаж касательно флоры этой зоны — возможно, хотя бы одна из мерцавших на стене мшистых колоний годилась для употребления в пищу обыкновенным Человеком Прямоходящим?

От стоявшего здесь тепла клонило в сон. От пережитого, наверно, тоже, да и отсутствие простейшего перекуса не могло не сказаться, но всё же причиной номер один Цзин Юань для себя избрал именно тепло. Оно перекатывалось по коже, гладило по загривку и обещало что-то хорошее, что-то такое хорошее, что и представить не выходило — только чувствовать…

Чувствовать было хорошо. Не думать — не задумываться — было хорошо. И, пожалуй, очевидное сотрясение в этом стало отличным помощником — мысли не складывались во что-то единое сами по себе и только растекались жаром от разбитого лба, клоня его голову обратно на чёрный песок. А песок был мягким, как забвение.

…сумбурное и зыбкое кружилось и кружило. Его снова окружал Океан, и Цзин Юань озирался в поисках погасших фонариков, а видел только Чёрное, Белое, точками — Красное; оно струилось вокруг, бесформенное и несомненное, и медленно сжимало его внутри. Куда бы он ни двинулся, оно уже ждало там — руки скользили по чешуе, тёмные ленты волос застилали обзор. Он озирался, пытаясь вынырнуть из Тени, но Тень свивался кольцами, закрывая собой целый мир, и Цзин Юань вдруг вспомнил, что мир на вкус солон и отдаёт металлом, и это знание было бесспорно, ведь его даровал Тень, выхватив его из водоворота, и Цзин Юань совершенно не помнил, как именно получил это знание, но оно было таким же несомненным, как неизбежность Тени, и растекалось на губах пряным холодом…

Открыв глаза, он увидел над собой белое лицо. Возраст напомнил о себе ёкнувшим сердцем и похолодевшим животом.

Он сглотнул. Лицо моргнуло (за плотным веком запоздало подтянулось полупрозрачное).

Спустя четырнадцать медленных вдохов лицо отодвинулось и Цзин Юань медленно сел, наконец-то получив возможность увидеть своего спасителя-похитителя во всей его нечеловеческой природе. И тот был, как смутно подумалось уже в который раз, попросту бесчеловечно (и бессовестно) огромен. Даже сейчас, сидя на песке почти в пяти метрах от человека, Тень возвышался над ним беспощадной неизбежностью, вынуждая запрокидывать голову, чтобы охватить взглядом всего — от длинного, уходящего в озеро хвоста, вверх по провалу на месте живота, остро очерченным рёбрам, мертвенно-белой груди, по тёмным провалам жабер на горле и к самому лицу: белому, острому, знающему.

На сей раз его глаза не горели, грозя выстрелом. Багрянец в них тлел затухающими углями, и Цзин Юаню пришлось моргнуть, чтобы оторваться от них — от навострённых кинжалами зрачков, сузившихся, когда существо от него отстранилось.

Меньше всего Тень походил на сказочных дев из пены морской, о которых по сей день любили певать в припортовых городках на юге. С другой стороны, подумалось вдруг Цзин Юаню, вряд ли я сам сейчас похож на кого-то посерьёзнее стюарда.

Тень моргнул снова и подался ближе, медленно, со звериной чуткостью. Увидев, что человек не собирается защищаться, он наклонился, почти изогнувшись дугой, и принюхался; издал тихий, глухо-рокочущий, похожий на сиплое недовольное мурчание звук и провёл по лбу человека ледяным языком. От холода этого прикосновения у Цзин Юаня будто что-то свело, а саму рану нещадно защипало, но он стиснул зубы и смолчал. Тень вылизывал его ещё несколько долгих мгновений, а потом отстранился — опустился на локти, чтобы расстояние между ними было не столь велико, и внимательно уставился.

В инструктаже не было ни слова о выстраивании взаимодействия с объектами такого типа, да и в записях доктора Мэй и госпожи Ханьи что-то не приводились правила общения с русалками. Наверно, неспроста.

Цзин Юань улыбнулся, как улыбался каждому новому знакомому, — без излишней лести, но с искренней радостью новой встречи, — сел ровнее, заложил за спину одну руку и отдал честь другой.

— Генерал-лейтенант Цзин Юань — к Вашим услугам.

Приличия, может, и требовали представления по всей форме с соблюдением последней точки устава, но вряд ли Тень знал хоть что-нибудь о человеческих приличиях и их многообразии, так что Цзин Юань решил ограничиться чем-то простым, человечным.

Тень моргнул. Склонил голову набок. Окинул его всего взглядом. Тёмные мокрые пряди, протянувшиеся до самого песка, слились с чёрными песчинками, и Цзин Юаню показалось, что в этом есть своя странная любопытная красота.

Но эта странная красота так ничего и не сказала — только приподняла перепончатую ладонь и подтолкнула к нему запаянный белый фольгированный пакет. Сухпаёк с корабля.

Что-то внутри оборвалось.

Он протянул руку, притянул пакет к себе, ощупал и осмотрел — целостность не была нарушена. Пригоден к употреблению.

— Спасибо, — прозвучало несколько упавшим голосом. И, чтобы точно быть понятым, он прижал пакет к животу и кивнул, улыбнувшись ярче — без зубов.

Во взгляде Тени читались лёгкое сомнение и здравая доля скептицизма. Он ткнул когтем в направлении пакета и указал на генеральскую улыбку, на всякий случай напоминая, что через живот люди втягивать пищу не умеют.

Цзин Юань устало благодарно рассмеялся.

Он не успел заметить, когда именно Тень ушёл. Просто в какой-то момент, пока он думал, как разделить содержимое пакета и как бы так поаккуратнее поинтересоваться дальнейшими планами на его бренное тело, где-то сбоку опустело. Уже подозревая, что именно он увидит, Цзин Юань обернулся — по глади озера лениво разбредались круги.

Просто поразительно, что такая махина может двигаться настолько бесшумно. А может, ему при ударе повредило слух?

В отпечатке другой ладони тускло сверкнула фляга. Видимо, какое-то время ему всё же придётся провести здесь.

Интересно, откуда Тень знал, что именно понадобится в первую очередь?

Наверно, в этом месте время было; настоящее, не капельное. Наверное, здесь проходили минуты, часы и даже дни. Наверно, где-то там, наверху, солнце поднималось с одной стороны и опускалось с другой.

Голова гудела. Было тяжело и скованно. И Цзин Юань не мог сказать, как долго это продолжается — здесь, в неустанном мерцании и ласковых люминесцентных переливах, он убедился в полной мере, что время воистину относительно и выдумано людьми для побега от хаотичности мира истинного.

Мир истинный иногда напоминал о себе потряхиваниями — толчками, пронизывающими всё его тело насквозь, до самой костной дрожи. Какой-то из вулканов продолжал тревожить Океан. А Цзин Юань, чтобы окончательно не потеряться в собственной лихорадке, всё думал — ведь не могло извержение в тот день начаться так внезапно. Ведь сейсмограф показывал умеренную опасность, толчки достаточные, чтобы вывести из строя всю их экспедицию, но уж точно не устроить им цунами подобной силы. Ведь риск был просчитан и учтён, и на кону стояла не миссия — жизни…

Он поворачивался на другой бок, прижимал холодную флягу к пылающему лбу и старался думать хоть о чём-нибудь, чтобы не сгореть в пустом смирении с непредсказуемостью мироздания. И это стремление выжить вопреки бессилию было, наверно, самым предсказуемым из всего, что когда-либо происходило в этой пещере.

Когда толчки стали особенно сильны и откуда-то сверху посыпались песок и каменная крошка, озеро разлетелось брызгами и плеском. Цзин Юаня, лежавшего рядом, окатило тёплым и жгучим, и он, всё ещё закрывая лицо ладонью усталым жестом, отстранённо подумал, что присказка про переплывание моря и утопление в луже ещё никогда не была ему настолько понятна. Сухой частью уцелевшего рукава защищая глаза, он повернулся к источнику шума.

Странно.

Вода волновалась — качалась, волнилась, выплёскивалась на песок. Только вот совсем не так, как волнуется чай в чашке при очередном землетрясении; нет. Озеро сходило с ума и бесновалось — кто-то бесновался в нём самом.

И когда над водой появился и тут же скрылся огромный потрёпанный гребень, что-то внутри щёлкнуло и крутануло стрелку на сердце, на мгновение вернув его в самую первую кампанию, откуда хватило воли выбраться едва ли двум десяткам.

Его замутило от собственной поспешности; он оказался на берегу раньше, чем осознал это, и крикнул что-то, не слыша себя самого — может, «Тень», может, «Эй», а может и «Поднимайся!»; жгучая вода потекла по пальцам, но он сидел на коленях, всматривался в этот шторм и пытался увидеть… что-нибудь.

Но Тени там не было. Только зверь, метавшийся в агонии и путающийся в кольцах собственного хвоста. Белые плечи врезáлись в скалу, острые локти сбивались в кровь, а хвост цеплялся за выступы, и Цзин Юаню казалось, что на выступах остаются ошмётки чешуи…

Существо сходило с ума, а он, как заразившись этим безумием, всё думал, как же его ухватить и выволочь сюда, в тихое место, где был мягкий песок и не обо что было разбить голову. В мыслях гудело, шумело и металось что-то, отражая метания Тени, и мешало тому ясному строгому, всегда находящему решение — хорошее ли, плохое; верное.

Верно. Надо увести. Тень надо увести — если не на берег, то на глубину. Что бы ни сводило его с ума, оно не могло быть везде…

Всплеск внезапной силы ударил в лицо; глаза обожгло так, что он зарычал от боли, но тело знало, что делать — отползло дальше от бесновавшейся воды, скинуло изорванный мундир, обтёрло о него руки, нашарило сухую часть рубашки, приставшей к коже, оторвало лоскут, промокнуло там, где уже заходился жар.

Промыть. Надо промыть немедленно.

Цзин Юань слепо заозирался. Неверное мерцание не помогало — глаза застило пеленой, он едва различал очертания собственного тела. Фляга… он лежал с ней недалеко от берега. Точно. Она должна быть там. Наощупь будет не так уж долго…

Что-то тяжело упало ему на плечо и разбилось. Пахнýло солью и железом.

Стало вдруг спокойно, как перед взрывом.

Что-то позади него тяжело протащилось по песку и нависло сверху. Света, которого и так было немного, не стало вовсе — чёрные мокрые ленты повисли вокруг, отсекая его от мира истинного.

Пахло Океаном и кровью. Слышалось глухое рокотание.

Кажется, у него повреждено горло, вдруг подумалось Цзин Юаню. Или легенды врали и русалки никогда не были способны на человеческую речь?

Что-то снова разбилось о его плечо; ледяные брызги попали на щёку, и без того мокрую от жгучей озёрной влаги. Глаза щипало так, что хотелось скулить, и он снова промокнул их обрывком рубашки; собственное прикосновение обожгло тоже. Плохо дело…

Нависшее над ним существо принюхалось; опустилось ниже, и ещё ниже, почти уткнувшись в его макушку. Пророкотало тише — измученно. Совсем уж зверино толкнуло его носом, чуть не опрокинув, а ледяной рукой прижало что-то жёсткое к его животу; прижало удивительно бережно, словно понимая соотнесённость их крепкости и хрупкости. И увело руку. Цзин Юань нащупал флягу, ощупал крышку — завинчена крепко, его рукой; можно.

Обыкновенная вода обожгла его ладонь почти так же, как озёрная, но он стиснул зубы и принялся смывать с лица ощущение разъедающей кожу жгучести. Если добьёт, значит, добьёт. Если поможет — славно.

А существо всё рокотало над ним, и было слышно, как агония и ужас толчками уходят из его тела. Оно не вмешивалось и, возможно, даже не наблюдало — просто было рядом, отходя от пережитого, и иногда принюхивалось, словно запах человека успокаивал почти изувечившее его безумие.

На сей раз Тень не оставил его. Цзин Юань напрасно озирался, щурился, водил руками у самого лица и уводил их дальше, чтобы аккуратно раздвинуть ленты чужих волос — он не видел ничего. Но Тень, вероятно, понявший это, не уходил; а может, не уходил именно поэтому. Оставался рядом, пока человек медленно осознавал произошедшее. А когда осознание стало абсолютным, Цзин Юань грустно усмехнулся.

Всё-таки потонул в луже.

Он вскинул голову и уставился слепыми глазами туда, откуда доносилось нечеловеческое рокотание. Хотелось что-то сказать, но слов не находилось. Было только это дурацкое осознание и непонимание, что с ним делать.

Что-то огромное опустилось рядом; рокочущее. Обернувшись на звук и осторожно проведя рукой, он понял, что Тень лёг лицом к нему — пальцы, потерявшие от боли чувствительность, проскользили по громадной скуле и задели ресницы, и он торопливо отдёрнул руку. Рокотание сорвалось на фырканье.

Холодный язык разок прошёл по его лицу, а потом о его лоб потёрлись холодным носом. Тень… ластился.

Цзин Юань слепо моргнул. Что-то огромное прижалось к его спине и привлекло к холодному горлу — кажется, Тень пытался свернуться клубком. Где-то рядом — Цзин Юань был уверен, что это они — трепетали жабры; рокот здесь был куда громче, но там, где, предположительно, были они, как будто становился глуше. Он наощупь нашёл что-то, напоминающее скат к плечу, и прижался туда — подальше от горла, устройство которого не понимал, а значит, мог повредить неаккуратным движением. Плечо у Тени было таким же ледяным, как он весь, и, наверно, мокрым, но это уже значения не имело — голова гудела, тело потряхивало, глаза щипало, и Цзин Юань разрешил себе сомкнуть веки и привалиться к единственному якорю, понятному ему в этот момент.

Какое-то время он ещё слышал шелест — Тень пытался устроиться по-другому, при этом, кажется, не тревожа человека. Рокотание медленно стихло.

Тридцать пять вдохов спустя Цзин Юань перестал считать и позволил себе просто быть. Пещеру наполнило их измотанное спящее сопение.

…вокруг кружилось и кружило, и некуда было деться от Океана. Пылающие глаза Тени стали константой — якорем, за который он мог и был должен ухватиться, если только имел хоть крупицу желания выжить. Вокруг кружилось и кружило, метало камни, водоросли, обрывки и обломки плохо закреплённого оборудования, но в кольцах Тени всё застывало, и он застыл тоже, заворожённый этим взглядом — знающим, тоскующим, пронизывающим его насквозь. Он застыл, а Тень всё смотрел на него, окружив белыми израненными ладонями…

По пробуждении глаза всё так же нещадно щипало. Попытавшись их открыть, Цзин Юань зашипел от боли — тусклое мерцание показалось вдруг ярче прожектора, — и накрыл лицо ладонью, зажмурившись.

Понимание подкралось нехотя и запоздало и вызвало удивления в разы больше, чем радости. Он… видит?

Беглый осмотр сквозь осторожно разведённые пальцы доказал — видит. Помогло. Отпустило. Но как же, чтоб их всех, больно…

Во фляге воды осталась едва ли треть, но он всё же вылил часть в руку и принялся смывать с ресниц непонятную сыпучую корку, склеившую уголки век. Какая-то его часть была благодарна, что в неверных люминесцентных отсветах было совершенно невозможно разобрать даже цвет этого недоразумения.

После умывания стало ощутимо легче. Свечение всё так же резало, но теперь он хотя бы мог оглядеться, не прикрываясь руками — хватало и прищура.

Тени в пещере, разумеется, не было. Но огромный след на песке подтвердил — он действительно спал здесь, свернувшись клубком вокруг человека, и от этого почему-то было легче дышать. Разбираться в причинах Цзин Юань не собирался — ему было достаточно просто знать.

Он знал, что где-то там, за пределами пещеры, продолжалась жизнь. Где-то там плавали суда, снаряжались экспедиции, формировались новые отряды. Там были небо, облака, звёзды, солнце, луна, там были праздники и отпуска, были рестораны, кинотеатры, библиотеки, были птицы и звери, были люди. Были разговоры.

В пещере было тихо. При резких движениях его мутило, при медленных — роняло в сон. У мерцания и переливов стен был какой-то свой, особый “распорядок”, но отследить его отчего-то не удавалось; и очень было жаль часы, оставленные в каюте. Понимание времени сейчас здорово помогло бы ему собраться.

Сухпаёк таял неравномерно, но неизбежно. Судя по объёму съеденного, он пробыл здесь уже по меньшей степени неделю.

Когда становилось совершенно невыносимо, он садился в след Тени и говорил с ним — об Океане, о вулканах, о миссии-химере; рассказывал о лисицах и их умелых словах, об их глазах, видящих что-то, чего не видели люди и приборы, об их дипломатах, понемногу отвоёвывающих их народу право на звание “цивилизованного”; говорил и о кентаврах с их тяжёлой поступью, несговорчивом нраве и всё том же взгляде за грань.

— И ты туда смотришь, — замечал Цзин Юань как само собой разумеющееся. — То туда, то на меня. Но на меня чаще. Обычно происходит наоборот. Интересно, что ты такое видишь?

Интересно, что ты увидел, что решил меня спасти?

След был таким же молчаливым, как и оставивший его. В этом молчании тоже был ответ.

В следующий свой визит Тень появился, когда человек только отряхивался от очередного сна про водоворот, алые глаза и железную соль на языке. Чёрная макушка бесшумно вынырнула из озера; Тень высунулся едва ли по пояс и опустился на локти, выжидающе глядя.

Цзин Юань улыбнулся ему, как старому другу.

Они осматривали друг друга, и то, что они друг в друге видели, было… удовлетворительно. Сбитые о выступы плечи Тени были белы; неверный свет и поднывающие глаза не давали всмотреться пристально, но Цзин Юаню было достаточно и отсутствия откровенных ран. Тень же, подавшись к нему ближе, на сей раз почти не принюхивался — кончиком ледяного языка провёл по согласно подставленному лицу, и только отдалённое зудящее ощущение напомнило о том, что на лбу у него была какая-то рана. Потерев там, Цзин Юань нащупал исправно затягивающуюся корку. У него, выходит, всё тоже заживало, и это была добрая весть.

— Я рад, что ты в порядке, — зачем-то сказал он алым глазам и белому лицу. Тонкие губы Тени дрогнули подобием усмешки.

Он не стал задерживаться в этот раз — оттолкнул подальше от воды ещё один пакет с флягой и погрузился обратно в озеро по самые плечи. Не ушёл, видимо, лишь потому, что хотел убедиться — человек всё ещё помнит, что с ними делать.

Стоило открутить крышку — в нос ударило хмельным и пряным.

Лоюй. И эти их суеверия…

Увидев его замешательство, Тень сощурил глаза и подался ближе. Взгляд, понимающий больше, чем стоило бы, но не знающий сути, перетекал с фляги на человека и обратно.

Цзин Юань осмотрелся, но так и не увидел ничего подходящего. Пожав плечами, подошёл к самой воде и протянул открытую флягу Тени. Тот принюхался — и фыркнул: винный дух был слишком густым.

— Ты помнишь, где нашёл это? — с безнадёжным покойным смирением спросил Цзин Юань. Тень всмотрелся ему в лицо; зрачки снова сузились. Он моргнул.

Ответ не имел смысла. Каким бы чудом он ни принёс человека сюда, выносить его отсюда он, кажется, вовсе не собирался. А значит, и показать место не сумел бы. Всё это стало понятно без слов — существа умели общаться одними глазами так, как люди давно разучились словами.

Устало усмехнувшись, Цзин Юань отсалютовал флягой и сделал единственный глоток — за свой отряд.

За себя пить ещё было рано.

Или — поздно?