Dead Morose

Саша вздрогнул – дался им этот дед! Но он был воспитанный мальчик, поэтому неуверенно ответил:

– Санта Клаус?

– Ха! Говорю ж… репетитор ему нужен. Дед Мороз по-английски – Dead Morose, – произнесла она странно, будто у нее отнялась челюсть – «дэд мороуз», и букву «р» проглотила, точно лишилась зубов. – Угрюмый мертвец, ха! Понял, мелкий? Dead – это мертвый, а Morose – унылый. Угрюмый мертвец! Угрюмый мертвец!

– Спасибо за занятие, до свидания, – пролепетала бабушка и, решив не дожидаться лифта, потащила Сашку по лестнице вверх. А вслед им раздавался пьяный хохот и гуляло по подъезду эхо «Угрюмый мертвец!» «Угрюмый мертвец!» И от каждого такого «мертвеца» Сашка вздрагивал, понимая, что это – не урок, это призыв страшного деда. Сейчас Снегурочка, как в садике, произнесет его имя в третий раз, и теперь он явится, обязательно явится. Надо было все-таки забрать у мамы письмо!

Мама пришла совсем поздно вечером. От нее снова пахло, как от папы. И даже немного, как от Снегурочки. Когда он спросил про письмо, мама как-то отчаянно хохотнула и, не разуваясь, прошла в спальню. Вскоре вновь раздалась их с бабушкой ругань.

Ночью мама полезла в шкаф. Сашка лежал в кровати, делая вид, что спит, но сквозь приоткрытые веки видел, как полоска света из щели под дверью его комнаты вырастает, когда мама включает свет в зале. Слышно было, как скрипят дверцы шкафа, как шуршат плечики. Мама доставала папины вещи – куртку, в которой он ходил на работу, джинсы с растянутыми коленями, свитер, пропахший табаком. Она прижимала их к лицу, вдохнула, будто пыталась вдохнуть самого папу, и тихо выла сквозь зубы, как собака, потерявшая хозяина.

Потом раздалось приглушенное «ой» – словно мама наткнулась на что-то, чего не ожидала.

Сашка высунулся из-под одеяла и подкрался к щели. В зале мама вытащила с самого дна шкафа пакет. Пакет был засаленный, с новогодними рисунками. Из него выглядывал кусок красной ткани с белой меховой оторочкой. Папин костюм Деда Мороза. Тот самый, в котором Коля Шевцов пару лет назад заходил в Сашкину комнату с мешком и пытался басить: «А кто у нас себя хорошо вел в этом году?» Получалось, кстати, хуже, чем у незнакомой воспитательницы.

Мама прижала костюм к себе, вдохнула запах. Запах был не только нафталиновый: в мех впитались и сигареты, и «липер», и что-то еще, родное.

Сашка отступил назад, чтобы его не заметили. Сердце билось так сильно, что казалось, его сейчас услышат через стену.

Картинка сложилась окончательно. Папа – Дед Мороз. Угрюмый Мертвец. Подарки под елкой – от папы. Письмо адресовано Деду Морозу. А значит, и папе. И если Дед Мороз – мертвый, и у него есть гроб, и он может вставать и приходить по приглашению, то выходит, что именно мертвого отца он и призвал в свой дом. Как Деда Мороза. Или как подарок. Может быть, он явится в том жутком мешке, как подарок, протянет свои холодные руки и утянет Сашку внутрь – в гигантскую промерзлую могилу, ко всем остальным детям.

В поисках защиты Сашка полез в бабушкин угол, где на вышитой салфеточке стояла единственная в доме икона. Бабушка не была особо набожной, но эта выцветшая дощечка досталась ей от прабабки и считалась семейной реликвией. На иконе бородатый мужик сжимал в руке книжицу и смотрел перед собой как-то одновременно строго и безразлично. Снизу золотыми буквами было написано: «Святитель Николай Чудотворец».

– Опять он, – прошептал Сашка.

Святой Николай. Тот самый, чей гроб они раскопали в телевизоре. Тот самый, который и есть Дед Мороз, по бабушкиным словам. Он надеялся найти защиту, а нашел еще одно напоминание о том, что все вокруг связано между собой какой-то невидимой, липкой сетью, из которой теперь было не вырваться.

Сашка шарахнулся, икона выскользнула из его рук и стукнулась уголком о пол. Стекло треснуло, по нему побежали паутинки трещин. Он в ужасе подхватил ее и, не зная, что делать, запихнул под кровать, накрыв попавшейся под руку раскраской. Всю ночь он так и не мог уснуть, дрожал, а осуждающий взгляд иконы, казалось, прожигал матрас насквозь.

На следующий день мама не пошла на работу – сегодня был Новый год. Но вместо радостного предвкушения Сашкина душа полнилась страхом грядущего неизбежного. В зале мама говорила по телефону. Голос ее то срывался на визг, то опускался до сиплого шепота.

– Да в жопу себе засуньте свои выплаты! – кричала она в трубку, но все равно покорно выслушивала то, что ей говорили с той стороны. Наконец, когда разговор завершился, мама обессиленно осела по стенке на пол – прямо как Снегурочка. Бабушка подошла к ней, деликатно тронула за плечо.

– Ленок, место бы подыскать… И прикупить надо что-то посолиднее, не в цинке же его…

Мама не ответила, зарыдала в голос.

Слово «цинк» Сашка не знал, но чувствовал, что оно тяжелое. Такое же тяжелое, как «двухсотый» и «потеря кормильца».

Наступила новогодняя ночь. В других квартирах хлопали пробки шампанского, по лестнице бегали дети, с улицы раздавались пьяные поздравления. Хлопали петарды и ракеты, рассыпались в черном небе разноцветными искрами.

Бабушка, несмотря на мамино настроение, все же принялась за готовку. Квартиру наполнили запахи пекущихся пирожков, свежеприготовленного оливье и все того же «липера». Елка в Сашкиной комнате тихо потрескивала гирляндой, лампочки мигали в определенной последовательности, как сигналы азбуки Морзе, которую никто не понимал. По телевизору показывали скучные фильмы – то про дядек в бане, то про каких-то Иванов Васильевичей. Бабушка пыталась научить Сашку чистить картошку, но тот был квелый, из рук у него все валилось. Мама то исчезала в ванной, то появлялась с покрасневшими глазами.

Когда президент в телевизоре начал свою речь, шампанское никто открывать не стал – мамин «липер» уже был откупорен, а бабушка пробавлялась соком, ссылаясь на давление. Когда часы в телевизоре забили без пяти двенадцать, в дверь раздался звонок. Отчетливый, как бой курантов. Как удар ложкой о стекло, заставляющий всех за столом умолкнуть.

Бабушка дернулась.

– Кого там нелегкая…

Мама побледнела. Затихла, как перед обмороком. Поставила бокал, не попав на подставку, «липер» плеснул на скатерть.

– Саша, в комнату, – приказала она дрожащим голосом.

Сашка не двинулся. Ноги словно приросли к полу. Он смотрел на дверь, как на крышку гроба, ожидая, что в любой момент оттуда явится окоченевшее, бледное, голодное…

Бабушка быстрым, неожиданно твердым шагом пошла в коридор. Мама рванулась за ней. Из прихожей донесся звук поворачиваемого ключа. Щелкнула цепочка. Дверь открылась.

На пороге стоял папа.

Он был в камуфляже, в котором уходил. Куртка на нем висела мешком, словно кто-то обглодал его изнутри. Брюки заляпаны грязью до черноты, точно он и правда выбирался из могилы, на ботинках – не снег, а крупные комья земли. На голове – красный колпак с белым помпоном, смотревшийся нелепо поверх стрижки «под ноль». Скулы его, казалось, сейчас прорвут кожу; мягкие обычно румяные щеки ввалились, искусанные губы потрескались. От него пахло спиртом, табаком и чем-то железным, как от рельсов.

Первые несколько секунд никто не смел издать ни звука. Бабушка прижала руку к груди, будто проверяя, на месте ли сердце. Мама медленно, как во сне, подошла и тронула его за рукав.

– Коля… Коленька… – сказала она, и голос ее сорвался.

Папа ухмыльнулся угрюмо. Губы его гоняли зажженную сигарету по уголкам рта.

– Че, не ждали?

Мама повисла у него на шее, что-то неразборчиво повторяя, то «как так», то «живой», скатываясь в какой-то бессмысленный набор звуков. Бабушка, стояла, как статуя, не зная, как себя вести – казалось, она не верила в происходящее. Мама все твердила:

– Но мне же написали… Шевцов Николай, смертью храбрых… Как?

Папа фыркнул, выдохнул дым маме в волосы:

– Как-как, жопой об косяк! Шевцова с Швецовым перепутали, распиздяи. Взвод-то один, вот и не стали разбираться. Хотя там поди разберись, нас артой накрыло так, что…

Он будто рассказывал анекдот, с затаенным в горле смешком. Но в голосе его не было ни капли веселья, только усталость, тяжелая, как мокрая шинель.

Сашка стоял в дверях своей комнаты, держась за косяк, и смотрел до боли в глазах. Папин колпак немного сбился набок, демонстрируя длинный, через пол-черепа шрам. Мама висла на нем, тяжело и горестно, как в бабушкиных сериалах, а отец жевал фильтр, растерянно гладил ее по спине бледными, огрубевшими, в струпьях, руками.

– Ну че, малой, – кивнул Сашке папа, будто только заметив. – Не обнимешь батьку? Я тебе такой подарок привез…

А Сашка, застыв, не смел сдвинуться с места и лишь, не моргая, смотрел в мертвые, мертвые, мертвые глаза своего отца.