Day 4: master/slave

Костя любил лежать у коленей своей госпожи. Любил быть тихим и послушным, чувствовать, как под щекой ткань её платья, как тепло её тела стекает вниз, к нему, и как весь мир сужается до размеров этой комнаты, до запаха свечей и старого дерева, до мягкого прикосновения её пальцев. В такие минуты ему не нужно было ничего решать, ни о чём думать, никому ничего доказывать. Он просто был здесь. Просто был её.

Госпожа не любила, когда её так называли. Она предпочитала по имени, коротко и по-домашнему, без всех этих церемонных обращений, от которых у неё сводило скулы. Но Костя всё равно использовал «госпожа». Просто потому что любил вредничать, любил видеть, как она закатывает глаза, как уголок её губ дёргается в улыбке, которую она честно пытается сдержать. Кирилл же использовал нежнейшее «Мисс Бридж», произнося это так, будто каждое слово завернуто в бархат. И госпожа каждый раз таяла, хоть и старалась этого не показывать.

Госпожа сейчас гладила по щеке Костю и тянула его за ошейник. Ошейник всегда был на Косте. Кожаный, мягкий, с именной пластинкой, отполированной до блеска. Но во время выступлений он прятался под шутовскими одеяниями, под всеми этими пёстрыми лоскутами и бубенцами, и никто из зрителей даже не догадывался, что под ярким костюмом шута скрывается чей-то послушный пёс.

— Такой хороший щеночек, — проговорила она, вплетая свою изящную руку в его волосы, перебирая пряди, почёсывая за ухом. — Потявкай для меня.

Костя гавкнул. Тихо, коротко, без тени стеснения. Потому что он и правда был очень послушным щеночком, и ему нравилось им быть. Госпожа сама купила его у заводчика, сама дала имя, хотя её отец настаивал на том, что рабам имя ни к чему, что это лишнее, что так они забывают своё место. Она сама купила ему именной ошейник, вместо обычного грубого, что носили все в замке, сама выбрала гравировку, и Костя до сих пор помнил, как прохладно и тяжело легла на его шею пластинка в первый раз. Госпожа была самым добрым и заботливым хозяином на свете, и Костя был рад быть послушным для неё. По-настоящему рад, не из страха и не из выгоды, а потому что рядом с ней он чувствовал себя в безопасности, чувствовал, что его место — вот здесь, у её ног, и это место самое правильное что может быть. 

Кирилл стоял поодаль. Он был в своих привычных рыцарских одеяниях, тяжёлых, с металлическими пластинами и застёжками, и Костя не без удовольствия отметил, как ему в них неудобно. Как он переминается с ноги на ногу, как одёргивает воротник, как доспехи давят ему на плечи, будто он надел их не для себя, а для кого-то другого. Костя знал: Сибирский обожал такого Костю. Когда он не спорил, не шутил, не язвил по любому поводу, а просто гавкал, лежал у ног, тёрся о колени, и время от времени тихо стонал от прикосновений. Именно этого Кирилл хотел больше всего, хотя никогда бы не признался.

— Разве он не милашка? — Госпожа повернулась к рыцарю, чуть откинув голову, и в её глазах блеснуло что-то лукавое. — Кирилл, посмотри на него.

Кирилл подошёл ближе. Костя, всё ещё лежавший у ног госпожи, скосил на него глаз и едва заметно ухмыльнулся, растягивая губы медленно, как кот, который знает, что ему ничто не угрожает. Рыцарские доспехи на Кирилле всегда сидели безупречно, каждая пластина на своём месте, каждый ремень затянут ровно. Но Костя знал: под ними всё тот же слабый и падкий на нежность человек.

— Милашка, — согласился Кирилл. Голос у него был ровный, но чуть-чуть хрипловатый, Костя уловил это. — Мисс Бридж, вы его совсем разбаловали.

— Он заслужил, — ответила она. Её пальцы снова прошлись по волосам Кости, медленно, от затылка к вискам, и он прикрыл глаза и тихо вздохнул, вжимаясь щекой в её ладонь. — Он сегодня весь день был послушным. Правда, Костя?

Костя потёрся щекой о её колено, чувствуя под тканью платья тепло её кожи, и снова тихо гавкнул. Госпожа рассмеялась.

— Хороший мальчик. — Она погладила его по голове, и Костя заскулил.

Кирилл продолжал смотреть издалека, пожирая шута взглядом. Он стоял в нескольких шагах, сцепив руки за спиной, но его глаза не отрывались от Кости, скользили по его спине, по плечам, по тому, как он льнёт к госпоже. Госпожа это, конечно же, заметила. Она всегда всё замечала, даже то, что от неё пытались спрятать.

— Кирилл, прекращай, — строго сказала она. — Я же вижу, что ты хочешь подойти. Ну так подходи!

Госпожа всегда была слегка капризной. В ней это уживалось странно и удивительно: капризность ребёнка, который привык получать всё, что хочет, и рассудительность правителя, который знает цену каждому своему слову. Она могла топнуть ногой из-за поданного не того чая, а могла принимать решение, от которого зависели сотни жизней, и не моргнуть глазом.

Сибирский подошёл ближе, глядя на Костю сверху вниз. Он был высоким, особенно в доспехах, и от этого казался ещё более закрытым, ещё более недосягаемым. Но Костя-то знал, что это только снаружи. Он ухмыльнулся, тявкнул, коротко и нагло, и начал тереться об ногу парня. Внаглую, всем телом, от плеча до бедра.

— Прекращай, — сухо сказал Кирилл.

Ему не нравилось понимать, что ему нравится Костя. Не нравилось, что тело реагирует быстрее, чем разум успевает придумать отговорку. Не нравилось, что стоит Косте оказаться рядом, и вся его выдержка, вся его выучка летит к чёрту. Костя всегда это знал. Знал и пользовался. Поэтому делал всё, чтобы Сибирский больше не мог сдерживаться, чтобы трещина в его броне становилась шире, чтобы он сдался, наконец, целиком и полностью.

Костя не прекратил. Наоборот, ткнулся носом в колено Кирилла, шумно вдохнул запах кожи и металла, тёплый и знакомый, и снова тявкнул. Он чувствовал, как Кирилл напрягся, как под его ладонями дёрнулись пальцы, как он с трудом удержался, чтобы не оттолкнуть или, наоборот, не притянуть.

— Ты слышал, что я сказал, — голос Кирилла стал ниже. В нём прорезалась та самая командная нотка, которую он так старательно прятал при госпоже. Она не любила, когда он пытался распоряжаться её имуществом.

— Кирилл, — мягко осадила его госпожа. Но в голосе не было упрёка. Скорее предвкушение. Она откинулась в кресле, подперев подбородок ладонью, и смотрела на них обоих, как смотрят на хорошо разыгранную сцену. — Не мешай ему. Он же просто здоровается.

Костя благодарно вильнул. Не хвостом, конечно, его не было. Но всем телом, плавно, от плеч до бёдер, изгибаясь и снова выпрямляясь. Он поднялся с колен, и теперь они с Кириллом стояли почти вплотную. Рыцарские доспехи тускло блеснули в свете свечей, отражая огоньки, и Костя поднял руку. Легко, кончиками пальцев, провёл по кромке наплечника. Металл был холодным, но под ним угадывалось тепло Кирилла.

— Тяжёлый, — сказал он тихо. — Сними. Пожалуйста.

Кирилл дёрнулся, будто его ударили. Внутри что-то оборвалось, и он посмотрел на госпожу, ища поддержки или, наоборот, запрета. Но она едва заметно кивнула. Сибирский медленно, с явной неохотой, начал расстёгивать ремни. Металл звякнул, когда наплечники легли на пол. Костя наблюдал, склонив голову, и в его глазах плескалось что-то озорное и вместе с тем нежное. Он смотрел, как Кирилл становится меньше, мягче, как из-под рыцаря проступает просто человек, уставший и голодный до тепла.

— Вот так, — прошептал он, когда Кирилл остался в одной рубахе и штанах, и подошёл ещё ближе.

Он обнял его. Просто обнял, без всякой игры, без наглости, прижался всем телом, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся сердце Кирилла, как тот рвано, сдавленно выдохнул, и его руки наконец поднялись, неуверенно сомкнулись на талии Кости. Сначала слабо, потом крепче. Он держал его так, будто боялся, что Костя исчезнет, если отпустить.

— Хороший мальчик, — прошептал Костя, копируя интонацию госпожи.

— Заткнись, — буркнул Кирилл. Но не отпустил.

— Кирилл. — Госпожа всё ещё сидела в кресле, но голос её стал твёрже. — Подойди сюда. Оба.

Они подошли. Костя снова опустился у её ног. Кирилл остался стоять, но госпожа потянула его за руку, и он сел на подлокотник кресла, позволяя ей запустить пальцы в его седые волосы. Точно так же, как она только что делала с Костей.

— Вот так, — сказала она, глядя на них обоих. — Вот так и надо.

Костя поднял голову и посмотрел на Кирилла снизу вверх. Тот смотрел на него сверху, и в его взгляде уже не было раздражения. Только что-то голодное, смущённое и очень, очень живое. Что-то, что Костя видел в нём каждый раз, когда они втроем оставались наедине. Что-то, что Кирилл прятал от всех, но не мог спрятать от них. 

— Гав, — тихо сказал Костя.

Кирилл фыркнул. А потом, к изумлению Кости, наклонился и потрепал его по голове. Ладонь у него была тёплая и тяжёлая, совсем не такая как изящная кисть Господи.

— Хороший пёс, — сказал он.

И Костя, как послушный щеночек, счастливо заскулил.