Day 4: Subspace

Лиам любит ошейник.

Сам факт этого должен бы вызывать у него куда больше вопросов.

И вызывал, однако теперь больше смущает — утром, например. Или днём, когда они оба заняты своими делами и Лиам случайно вспоминает холодное прикосновение металла к горлу. Тогда внутри что-то предательски ёкает, а следом приходит уже знакомое: господи, что со мной не так?

Ответа у него по-прежнему нет.

Зато есть ошейник.

Новый теперь — Арвид сам выбрал. Чёрный, мягкий, с небольшим металлическим кольцом спереди и серебристой биркой, которая поначалу заставила Лиама смотреть на него так, словно напарник окончательно ебанулся.

Good boy.

Разумеется.

Лиам сказал, что ни за что это не наденет. Спустя неделю Линдблад уже застёгивал подарок у него на шее.

Ему стыдно.

Стыдно за ошейник с этой дебильной биркой. Стыдно за то, насколько счастливым его делает тихий звон металла у горла. За собственные звуки. За то, как быстро заканчиваются слова. За то, что взрослый, самостоятельный гонщик Формулы-1 Лиам Лоусон иногда оказывается совершенно неспособен заткнуть собственную голову.

Мысли в его голове скачут, как стая оголтелых сорок: одна цепляется за неудачный разговор, другая — за завтрашний день, третья внезапно вытаскивает какую-нибудь ошибку трёхмесячной давности и принимается с наслаждением расклёвывать её до костей.

Когда-то именно Ханна нашла способ заставить их замолчать.

Надевала на него ошейник, гладила по голове и позволяла уткнуться лицом себе в грудь. 

Тело каждый раз отзывалось одинаково. Стоило пряжке щёлкнуть на шее, как напряжение начинало медленно отпускать. Плечи, которые весь день будто пытались дотянуться до ушей, наконец опускались. Расслаблялась стиснутая челюсть, следом — спина, пальцы.

Даже дышать становилось легче.

Не нужно было ничего решать. Ничего контролировать.

Не нужно было быть умным, быстрым, остроумным. Не нужно угадывать чужие ожидания, просчитывать следующий шаг или удерживать в голове тысячу мелочей одновременно.

Секс у них, конечно, тоже был, но “щенка” они в постель никогда не пускали — Лиам сам на этом настоял.

Потом они расстались.

Не из-за этого, конечно. Но уже после Лиам поймал себя на мысли, что Ханна всегда была с ним слишком мягкой. Заботливой, терпеливой — именно такой, какой ему когда-то хотелось её видеть.

А потом почему-то перестало хватать.

Хотелось твёрже. Увереннее. Хотелось чужой руки на ошейнике и человека, которому не придётся объяснять дважды, что иногда Лиама не нужно спрашивать, чего он хочет, а надо просто сказать, что делать.

В какой-то момент он даже полез искать кого-нибудь в интернете.

И довольно быстро понял, насколько это хуёвая идея.

Доверить такое случайному человеку оказалось куда сложнее, чем представлялось. Поэтому Лоусон тянул, откладывал, убеждал себя, что прекрасно справляется и сам, пока однажды не дошёл до такого отчаяния, что заговорил со своим тогдашним напарником.

Айзек выслушал.

А потом заржал и назвал всю эту систему каким-то “кинковым дерьмом”.

Без обид, друг. Но это вообще не моя тема, честно. Да и Лорен не поймёт…

Лиам тогда тоже рассмеялся.

А что ещё оставалось?

Отшутился, что это всё админские приколы уже окончательно проели ему мозг, перевёл разговор на что-то другое — и больше они к этой теме не возвращались.

Арвид же не засмеялся.

Выслушал. Задал несколько вопросов. А потом просто сказал:

Ладно. Давай попробуем.

И вот теперь Лиам стоит перед ним на коленях, тяжело дышит через нос, с чужими пальцами во рту.

На шее — тот самый новый ошейник. Мягкая чёрная кожа плотно обхватывает горло, а серебристая бирка время от времени холодит ключицы.

Good boy.

Больше ничего нет.

Ни завтрашнего дня. Ни чемпионата. Ни людей вокруг. Ни бесконечных разговоров, которые он потом прокручивает в голове по двадцать раз, каждый раз находя новый способ убедить себя, что сказал что-то не то.

Даже сороки заткнулись.

Все до единой.

В голове такая блаженная пустота, что ему хочется остаться в ней навсегда.

— Эй, Лиам.

Он медленно поднимает глаза.

— На меня. Вот так.

Арвид проводит большим пальцем под краем ошейника, проверяя, не слишком ли туго.

— Хороший мальчик.

От похвалы внутри всё замирает, и Лиам тихо скулит.

— Хочешь ещё?

Он едва заметно кивает, так и не выпуская чужие пальцы изо рта.

Арвид хмыкает. Губы растягиваются в той самой мерзкой, насмешливой ухмылке, которая в любое другое время обязательно заставила бы Лиама огрызнуться.

— Попроси.

Лоусон хмурится.

Это уже сложнее.

Мысли больше не складываются в предложения. Отдельные слова ещё есть — плавают где-то далеко друг от друга, ленивые, неповоротливые, и тянуться за ними совершенно не хочется.

Поэтому он просто утыкается лицом в колено, обтянутое грубой джинсой.

Арвид терпеливо ждёт, теперь поглаживая его щёку.

От него приятно пахнет — свежим, чуть сладковатым шампунем, нагретой кожей и специями, названия которых Лиам никогда не запоминает. Арвид как-то пытался объяснить. Кажется, даже несколько раз.

Лиам слушал.

Наверное.

Просто с этим его тупым британским акцентом сосредоточиться было невозможно.

Сейчас голос вибрирует где-то совсем рядом, и он скорее чувствует его телом, чем слышит.

Колени уже начинают ныть, но даже это ощущается отдалённо. Будто тело существует отдельно, а сам Лиам остался где-то глубоко внутри — уже даже не Лиам, а довольный маленький щенок, наконец-то обретший хозяина.

Но тут Арвид вынимает пальцы из его рта и тянет за волосы, вынуждая запрокинуть голову.

— Я сказал — попроси.

Внутри неприятно сжимается.

Лиам сделал что-то не так.

Мысль возникает мгновенно и почему-то пугает сильнее, чем должна. Арвид сейчас разочаруется. Решит, что с него хватит. Они прекратят, и всё это закончится.

Нет.

Пожалуйста, нет.

Но Арвид, кажется, несильно сердится.

— Гавкай.

Лиам замирает.

— Не хочешь?

Хочет.

Вот что хуже всего.

Точнее, хочет сделать то, о чём просит Арвид. Сам лай тут совершенно ни при чём.

Он ёрзает на коленях, бирка снова касается горла. Ещё несколько секунд Лиам собирается с духом, а потом всё-таки решается:

— Гав.

Арвид довольно мычит, проводит ладонью по его волосам и наконец возвращает пальцы в уже жадно открытый рот.

— Хороший мальчик.

И всё.

Никакого смеха. Никакой шутки.

И сороки снова молчат.

Пускай потом ему будет неловко от того, насколько легко два слова превращают его в довольное существо, готовое едва ли не улечься Арвиду на колени.

Но это будет потом.

Завтрашнему Лиаму будет стыдно.

Завтрашний Лиам назовёт Арвида придурком.

Завтрашний Лиам вообще очень много чего должен будет сделать.

А сегодняшнему можно просто преданно смотреть в карие глаза напротив и с нетерпением ждать следующей команды.