Day 3: hate sex

Саша считал себя очень спокойным человеком.

Возможно, он немного эмоционально реагировал на проигрыши, но поймите, он ведь спортсмен, а чемпионский характер заключается в том, чтобы не допускать саму возможность проигрыша. И возможно, во время своих эмоциональных реакций под его раздачу попадают посторонние люди. Настя уже привыкла. Она с мученическим лицом закатывала глаза и уходила раньше, чем Галлямов успевал что-либо ей сказать. Настя тоже не пальцем деланная: если что-то не так, она может сказать или даже ударить. Но годы работы с Сашей закалили её и превратили в неприступную ледышку. Поэтому Саша предпочитал идти к тому, кто точно ответит.

— Да сука, — Галлямов стоял в чужом номере, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами. — Какого хера? Какого хера, Дим?

Дима тоже был в расстёгнутой рубашке, но он, в отличие от Саши, находился в своём номере. Почему они оба были в рубашках, Галлямов не помнил, сказывалась допитая вторая банка пива, а вот почему эти рубашки расстёгнуты, он помнил прекрасно. С Димой всегда было так: если ты влетаешь к нему в номер и без привета затягиваешь в поцелуй, то это нормально; если ты потом ебашишь его головой об стену, это тоже нормально. С Димой как будто абсолютно всё было нормально.

— Что «какого хера»? — Непонимающе спрашивает Козловский. — Какого хера ты влетаешь ко мне в номер и засасываешь? В душе не ебу, Саш.

— Какого хера ты там творил! — Галлямов сильнее стискивает плечи парня, пальцы впиваются в ткань рубашки, и под ними чувствуется горячая кожа.

— Побеждал, — гаденько ухмыляется Дима.

Саша скрипит зубами, возможно, даже рычит — Настя часто говорит, что он похож на псину, — и замахивается, чтобы влепить парню пощёчину. У него это даже получается, но сразу после пощёчины рука оказывается захвачена и заломлена за спину. Это тоже было нормально, это повторялось каждый ебаный раз, когда Саша приходил к Диме. Каждый ебаный раз Галлямов оказывался нагнутым, раздетым, опозоренным. В этом, наверное, был смысл, учитывая, что Саша продолжал приходить.

Дима разворачивает его, впечатывает в стену, наваливается сверху всем своим телом. От стены тянет холодом, и этот холод резко контрастирует с жаром чужого тела, прижимающегося к спине, с горячим дыханием у самого уха.

— Почему тебе постоянно надо что-то вытворять? — Козловский толкается вперёд, выбивая то ли рык, то ли вздох. — Почему ты хотя бы раз не можешь прийти и сказать «трахни меня», как и положено хорошим шлюшкам?

Он наклоняется вперёд, касаясь кожи шеи Саши, и начинает её зацеловывать и кусать, получая в ответ слабые стоны. Губы скользят по напряжённым мышцам, оставляя за собой влажные дорожки, и Саша невольно запрокидывает голову, чувствуя, как злость постепенно растворяется во чём-то другом. Только она не пропадает, а смешивается. 

— Не неси… — Он задыхается в своих словах, когда Дима скользит свободной рукой под рубашку.

Козловский продолжает исследовать чужое тело активнее, яростнее, заставляя Сашу забыть, зачем он вообще пришёл. Хотя за этим же и пришел. Пальцы скользят по рёбрам, по животу, по напряжённым мышцам, и каждый их след будто оставляет ожог.

Галлямов ненавидел это. Ненавидел то, как легко Дима переворачивал всё с ног на голову, как из агрессора он превращался в кого-то жалкого, дрожащего, цепляющегося за чужие плечи.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Саша в потолок, когда Дима прикусил мочку его уха.

— Ну конечно, — усмехнулся Козловский.

Галлямов снова дёрнулся, пытаясь сбросить с себя чужое тело. Бесполезно. Дима держал крепко, знал все его слабые места, все точки, нажатие на которые превращало чемпионский характер в мокрую тряпку. Он чуть ослабил хватку на руках но только для того что бы развернуть Галлямова к себе и начать раздевать. 

— Прекращай, — прошипел Саша, когда рубашка наконец полетела на пол. — Ты специально выводишь меня. Каждый раз. Сука…

— А ты каждый раз приходишь, — парировал Дима, стягивая с него футболку. — Как пёсик на косточку. Только вместо косточки член.

Нести всякую хуйню у Димы тоже было нормально. То, что член Галлямова от этого дёргается, это наверное тоже нормально.

— Заткнись. — Шипит Саша, и в голосе слышится что-то среднее между угрозой и мольбой.

— Попробуй заткнуть, — издевательски тянет Дима.

Саша хотел ответить что-то резкое, уничтожающее, но вместо этого получилось только сдавленное шипение, потому что рука Козловского уже расстёгивала ремень на его джинсах. В голове шумело от пива, от злости и возбуждения, всё смешивалось в один тяжёлый, дурманящий коктейль.

— Хочешь скажу, в чём твоя проблема? — Дима развернул его лицом к стене, прижимаясь грудью к спине. Голос был низким, таким ласковым, что от этого особенно мерзким. — Ты не умеешь проигрывать. Ни мне. Ни себе.

— Я не проигрываю. — Идёт в отрицание Саша. Глупо и по-детски, но сдаваться не хочется, не хочется прогибаться.

— Правда? — Козловский скользнул рукой вниз, и Саша судорожно вдохнул, упираясь лбом в холодную стену. — А кто сейчас стоит здесь? Кто пришёл ко мне после того, как я выиграл? Кто…

— Хватит. — Галлямов задыхается.

— …каждый раз возвращается?

Саша зажмурился. Дима был прав. В этом весь ужас — он всегда был прав. Галлямов ненавидел его. Почти так же сильно, как хотел.

— Просто… — голос сорвался, — просто сделай уже что-нибудь.

— Что-нибудь? — Дима усмехнулся ему в затылок, от звука по спине Саши пробежали мурашки. — Скажи нормально.

— Пошёл ты.

— Не то.

Саша стиснул зубы. Тишина в номере стала густой и липкой, как сироп. Где-то за окном шумел город, слышались редкие сигналы машин, но этот далёкий шум только подчёркивал напряжённость момента. Дима ждал. Он всегда был особенно терпелив в подобные моменты. Это было частью игры — заставить Сашу сказать вслух то, что он так отчаянно пытался скрыть.

— Трахни меня, — наконец выдавил Галлямов, и собственный голос показался ему чужим. — Доволен?

— Хорошо, — Дима прикусил его плечо, и Саша почувствовал, как чужие пальцы скользнули ниже, туда, где всё уже горело от нетерпения. — А теперь попроси вежливо.

— Да пошёл ты.

Он повторяется.

— Как скажешь, — руки исчезают, и Галлямов слышит, как тот делает шаг назад. Холодный воздух ударил в спину, и от этого стало почти физически больно.

Саша развернулся. Дима стоял в двух шагах, всё ещё в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами и абсолютно невозмутимым лицом. Как будто ничего не произошло. Так просто.

— Ты… — Саша шагнул вперёд, схватил его за грудки.

Он задыхался. Это так привычно, так понятно и глупо. Задыхаться от собственной злости, от желания, от несправедливости. Быть маленьким, слабым, бессильным, не мочь сделать ничего, кроме отчаянных попыток борьбы за воздух и достоинство. Дима разбивал эти попытки. Всегда как по одному сценарию.

— Что? 

Галлямов смотрел в эти наглые, спокойные глаза и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он ненавидел. Ненавидел так сильно, что это уже не имело значения. Потому что был только один способ заткнуть эту ненависть — и он знал его наизусть.

— Пожалуйста, — выдохнул он. — Трахни меня. Пожалуйста.

Улыбка Димы стала шире, мягче, такой приторно сладкой, отвратительной. Он наклонился, коснулся губами уголка его рта.

— Умница.

А потом всё смешалось. Комната поплыла, звуки стали глуше, остались только руки, дыхание и это тягучее, почти болезненное ощущение собственной слабости.

Дима его никогда не растягивал, предполагая, что Саша сам будет приходить подготовленным. Это очередная ветка их унизительной игры, где Галлямов должен выгибаться в своём номере, растягивая себя и зажимая в зубах подушку, чтобы Настя, живущая в соседнем номере, ничего не услышала. Это бесило, раздражало тем, что приходилось признавать себе: он знает, зачем туда идёт и чего хочет.

Смазку Дима тоже не брал, он, как правило, просто плевал Саше на поясницу и сразу же входил. Иногда он засовывал пальцы в рот парню и заставлял сосать. Галлямов сосал, так усердно, как только мог, зная, что от этого зависит, насколько сильной будет боль от проникновения сегодня. Хотя больно всё равно было. Саша не помнил, когда последний раз было не больно.

Дима вырывает его из мыслей, больно дёргая за волосы.

— Хватит выть, — он делает сильный толчок, выбивая из Саши ещё один громкий стон. — Сука, я же сказал хватит! Может мне Янченкова позвать? Сколько блять надо членов, чтобы заткнуть все твои дырки?

Саша всхлипывает. Да. Больно было всегда, и дело не в подготовке.