Day 3: Hate Sex

— Какой же ты жалкий, — почти мурлычет Шарль ему на ухо. Склоняется ниже, наваливается грудью на спину, ещё сильнее вжимая в стол. В такие моменты он становится наигранно ласковым: трётся носом о шею, проводит ладонями по бокам, даже чуть сбавляет темп, смягчая толчки. Дарит Джорджу несколько драгоценных секунд, чтобы вдохнуть поглубже и сглотнуть скопившуюся во рту слюну.

Но Джордж знает, что это обманка. Мираж, иллюзия, дешёвый трюк, на который купится разве что наивный дурачок, впервые угодивший в поле зрения монегаска.

Леклер дразнит его, усыпляет бдительность — как всегда делает на трассе. Ему скучно, пока Джордж спокойный, холодный и до тошноты правильный. Поэтому Шарль специально расшатывает его — язвит, провоцирует, доводит до грани, выдавливая за границы трассы. А после заставляет поверить, что отступил, что дал передышку, только для того, чтобы через секунду ударить туда, где больнее всего.

Обгоны на грани дозволенного, возмущение по радио, жалобы в FIA — у Леклера вообще довольно своеобразное представление о флирте. Тем более Джордж так очаровательно злится, когда его хвалёная британская выдержка наконец начинает давать трещины.

Для Шарля все их встречи ещё одно новое развлечение. Джордж вообще не в его вкусе — слишком высокий, слишком стройный, весь из длинных ног, острых локтей и повадок слегка капризной дивы.

Но между ними слишком сильно искрит, чтобы однажды не проверить, что с этим можно сделать.

Шарль бросает наживку просто из любопытства.

Джордж послушно её проглатывает.

На самом деле всё до смешного удобно.

Слишком много адреналина, злости, невысказанных обид и претензий — всего того, что не в силах исправить обязательное рукопожатие перед камерами и выверенные до последнего комментарии для прессы.

Они не ходят на свидания, упаси боже. Никаких сообщений с добрым утром, игр в падел по выходным и совместных отпусков в летний перерыв.

Только тёмные закутки паддока, безликие номера отелей и одна общая боль на двоих.

Шарль может улыбаться ему перед камерами, смеяться рядом на сцене в медиа-день, даже похлопать по плечу и поздравить с подиумом после очередной гонки.

Но Джордж больше не настолько наивен, чтобы путать обаяние с добротой. 

Шарль — не хороший. Вот что важно помнить.

Эту истину стоило бы выжечь на обратной стороне век — на случай, если Джордж однажды окончательно лишится рассудка и решит довериться этому святому великомученику из Маранелло.

— Думаешь о нём, да?

Леклер почти замирает внутри, зубами прихватывает загорелую кожу на шее, и французский акцент становится заметно сильнее. Джордж раздражённо дёргается, пытаясь вынудить болтливого ублюдка поторопиться, но Шарль лишь перехватывает одну его руку и заводит за спину.

Джордж шумно выдыхает и пробует тут же высвободить её — скорее из принципа, чем всерьёз рассчитывая, что Шарль позволит. Разумеется, не позволяет.

— Конечно, думаешь. Ты ведь так его хочешь, Джи.

Леклер хрипло смеётся.

И по этому смеху легко можно догадаться, насколько мало нежности на самом деле в происходящем между ними. В том, как Расселл оказался прижат к гладкой поверхности стола сразу после того, как за ними закрылась дверь.

— Так жаль, правда? — продолжает Леклер всё тем же невозможным, ласковым голосом. — Что ему на тебя плевать.

Вот оно.

Джордж знал, что будет удар.

Шарль вновь застал его врасплох, не оставив и шанса защититься.

Леклер всё про него знает.

Наверное, поэтому ему так весело.

Он слишком давно знает, как Джордж смотрит на Макса. Как внимательно слушает, когда тот говорит. Как бесится сильнее обычного, стоит Ферстаппену его проигнорировать. Как каждый раз упорно отрицает, едва кто-нибудь намекает, что здесь замешано нечто личное.

Это действительно немного жалко.

Шарль всё знает и понимает. В конце концов, он уже был там.

Когда-то ему тоже казалось, что достаточно быть быстрым. Достаточно часто оказываться рядом. Достаточно заставлять Макса смотреть, злиться, смеяться, спорить с ним — и однажды этого хватит, чтобы Ферстаппен выбрал его.

Не хватило.

Максу нужны лишь скорость и победы. Теперь ещё собственная команда — новая любимая игрушка, которой он будет одержим ровно до тех пор, пока не получит от неё всё, что только можно. Пока не выжмет досуха, не разберёт до последнего винтика, не утолит любопытство.

А потом найдёт что-нибудь новое.

Макс всегда движется дальше, а Шарль давно перестал ждать большего.

Поэтому крохи его вполне устраивают.

Иногда Макс сам ищет Леклера. Задерживается на его орбите дольше необходимого — и Шарль научился брать эти минуты такими, какие они есть, не позволяя себе видеть в них больше, чем есть на самом деле.

У Джорджа нет даже этого.

Вот что делает всё особенно забавным.

— Ты ведь правда надеешься, что он всё-таки тебя заметит? — спрашивает Шарль обманчиво-ласково.

Джордж напрягается, хочет было огрызнуться, но Леклер тут же давит на плечо, и вместо колкости сквозь стиснутые зубы вырывается лишь злое шипение. А затем снова двигается — резко, почти яростно, заставляя Расселла прикусить губу до крови, лишь бы не унизиться окончательно и не заскулить от нахлынувших ощущений.

— Бедный Джи, — хватка на руке становится сильнее. Ещё немного — и Джорджу придётся объяснять физиотерапевту, откуда у него растяжение. — Всё ещё ждёшь своей очереди?

— Заткнись.

— А что? Я даже немного тебе сочувствую.

— Шарль.

Внутри неприятно сводит. На мгновение хочется вывернуться, зарядить в эту точёную челюсть и стереть самодовольную улыбку с красивого лица — сделать хоть что-нибудь, лишь бы Шарль прекратил эту пытку.

И дело совсем не в интенсивной стимуляции его простаты.

Леклер сбивается с ритма, толчки становятся хаотичнее, а вторая его рука зарывается в волосы Джорджа, излишне мягко перебирая короткие пряди на затылке.

Всё это фальшь.

— В конце концов, кто-то же должен довольствоваться остатками.