David and Audrey

Давид вошёл в прихожую, сбрасывая с плеч тяжёлую, пропахшую уличной пылью и металлом куртку. Смена вымотала его до состояния гудящей пустоты в висках, но едва он услышал из глубины дома тихое, мелодичное «агу», как усталость схлынула, будто её и не было. Он шагнул в детскую, и в полумраке, подсвеченном лишь тусклым ночником, увидел Одри. Она сидела в кресле-качалке, бледная, с тёмными полукружиями под глазами, но заметив его, улыбнулась так мягко и обессиленно, что у Давида сжалось сердце.

— Дай, — шепнул он, осторожно подхватывая из её ослабевших рук маленький, пахнущий молоком и тальком свёрток.

Трёхмесячная кроха, их Мишель, недовольно скривила губки, но почувствовав тепло большой груди и знакомый стук сердца, тут же затихла. Давид прижал дочку к тёмной, расстёгнутой у горла блузке, ощущая щекой нежнейший пушок на её макушке. Он начал медленно прохаживаться по ковру, слегка покачиваясь, и заговорил вполголоса, растягивая гласные с той особой интонацией, которую приберегал только для них двоих.

— А кто у нас самая сладкая булочка во всей вселенной? М-м-м? Это ты? Или, может, папа? Нет, папа у нас горький, как виски без льда, а ты — чистый сахар...

Малышка смотрела на него широко распахнутыми, ещё не определившимися с цветом глазёнками, и в этом взгляде было столько бездонного доверия, что у него перехватило горло. Он уткнулся носом в тёплое темечко, втягивая родной аромат, и почувствовал, как внутри разливается щекотная, обжигающая нежность.

— А кто слушался маму целый день? Небось, опять устраивали тут женский заговор? Спелись, пока папа вкалывал? — он легонько дунул ей на щёчку, и девочка смешно зажмурилась. — Ну конечно, вы же у меня банда. Самая красивая банда в мире...

Он повернулся к окну, продолжая свой тихий монолог, баюкая дочь в ладонях, казавшихся огромными и грубыми по сравнению с её хрупкостью.

— А папу любишь? — прошептал Давид, и его голос дрогнул. — Ты только люби. Я ради тебя, маленькая моя, ад наизнанку выверну. И ради мамы тоже. Всё для вас...

Он не заметил, как Одри, расслабленно откинувшись на спинку качалки, прикрыла веки. Ритмичный скрип половиц и бархатистый голос мужа убаюкали её быстрее любого снотворного. Сидеть с малышкой было невыносимо тяжело, каждая косточка ныла, и она провалилась в сон без сновидений, даже не почувствовав, как сильные руки перенесли её на супружескую кровать.

Пробуждение наступило резко от яркого солнечного света, хлынувшего сквозь незашторенное окно. Одри испуганно села, не понимая, почему в доме стоит такая оглушительная, звенящая тишина. Рядом никого не было. На тумбочке, придавленный тяжёлым серебряным портсигаром, белел листок бумаги. Почерк был летящим, чуть небрежным, но буквы он выводил старательно, даже с каким-то детским нажимом.

«Мы с дочкой пошли гулять в парк, а потом, наверное, завалимся в то чванливое кафе у фонтана, — гласила записка, и в ней явственно слышались его самодовольные интонации. Я надел на неё тот смешной чепчик с рюшами, она похожа на очаровательного сморщенного гриба. Ты спишь как убитая, и это прекрасно. Отдыхай хорошо, цветочек мой. Будем вечером. Не скучай, виски не допивай, хотя я его припрятал. Целую твои уставшие руки. Твой Д.»

Губы Одри растянулись в слабой, благодарной улыбке. Она аккуратно сложила записку, чувствуя, как к горлу подступает тёплый, солоноватый ком. Она в сотый, нет, в миллионный раз поблагодарила судьбу, провидение или чёрта рогатого за то, что ей достался именно он — шумный, хвастливый, иногда взрывной, но умеющий быть таким невозможно нежным, что всё внутри переворачивалось. Она снова упала на подушки, зарываясь лицом в его подушку, которая пахла Jo Malone, кедром и их общим миром.