Дави на газ 1/1

Дорога плавилась под колёсами. Асфальт, раскалённый колумбийским солнцем, плыл в мареве, превращая шоссе в бесконечную чёрную ленту, уходящую к горизонту. Воздух над дорогой дрожал и переливался, создавая миражи. В салоне «Мазерати» было тесно от запаха дорогой кожи, бензина, пота и чужого, липкого напряжения, которое висело в воздухе плотнее, чем тропическая влага. Этот запах смешивался с ароматами цветов, врывающимися в открытые окна, и создавал коктейль из свободы и опасности, от которого кружилась голова.

Эндрю Миньярд сидел за рулём с видом человека, которому глубоко плевать на всё, включая законы физики и собственное выживание. Его правая рука лежала на кожаном руле так расслабленно, будто он вёл не двухтонный итальянский монстр по смертельному серпантину, а попивал лимонад в шезлонге на берегу. Белые, как свежий снег, волосы колыхались от потоков кондиционера. Но даже ледяной воздух, обдувающий салон, не мог остудить его взгляд — жёлтый, тягучий, как расплавленное золото, холодный и внимательный одновременно. Он смотрел на дорогу сквозь лобовое стекло, но краем глаза фиксировал каждое движение соседа, каждый его вздох, каждую искру безумия, что вспыхивала в изумрудных глазах. Казалось, он видел всё — каждую каплю пота на виске Нила, каждый нервный импульс, пробегающий по его телу. И это знание давало ему странное, почти хищное удовлетворение. Он был охотником, и добыча сидела рядом, даже не пытаясь сбежать.

Нил Джостен, устроившись на пассажирском сиденье, чувствовал этот взгляд кожей, и это лишь подстёгивало его. Он буквально светился — опасной, почти болезненной энергией, которая грозила выплеснуться наружу и поджечь всё вокруг. Его копна рыжих, как пожар, волос была растрёпана ветром из приоткрытого окна, отдельные пряди липли к вискам, влажным от жары. Лёгкий шрам на скуле — напоминание о прошлом, от которого он сбежал — глаза, горящие азартом, и тонкие, нервные пальцы, нетерпеливо барабанившие по сенсорному экрану магнитолы, выдавали его состояние. Он был здесь, в этой машине, в этой стране, на грани между жизнью и смертью, и чувствовал себя по-настоящему живым. Каждый поворот, каждое ускорение отдавалось в нём электрическим разрядом, и он знал — именно ради этого ощущения он и согласился на всё. Ради этого ветра, этой скорости, этого человека за рулём.

Сзади, между Кевином и Аароном, втиснулся Никки — его светлые волосы растрепались, а глаза горели тем же безумным огнём, что и у Нила. Он то и дело перегибался через спинку переднего сиденья, пытаясь дотянуться до плеча Эндрю, и громко подпевал, перекрывая даже рёв мотора. Его голос срывался на хрип, но это его нисколько не смущало — наоборот, он казался счастливее всех в этой машине, даже счастливее Нила. Он был тем катализатором, который превращал обычную поездку в безумное приключение, тем искренним безумцем, который не нуждался в оправданиях для своего восторга.

— Я вас щас высажу прямо здесь. — произнёс Эндрю, не повышая голоса. Его тон был ледяным, спокойным и абсолютно серьёзным. — У всех желающих будет полчаса, чтобы обдумать свои ошибки на жаре, под палящим солнцем, без воды и связи. В джунглях. С москитами.

С заднего сиденья донеслось недовольное, угрюмое бурчание. Тени от деревьев пробегали по лицам, создавая причудливый узор из света и тьмы, и в этом мелькании лица Кевина и Аарона казались ещё более мрачными.

— Только попробуй, — фыркнул Кевин, сутулясь на кожаном сиденье. Его чёрные, как вороново крыло, волосы были влажными от пота, а на лице застыла вечная маска недовольства и раздражения. Он сжимал в руках бутылку воды, но даже не пил — просто держал, словно талисман, защищающий от безумия этого мира. — Я не хочу сдохнуть от солнечного удара в какой-то колумбийской глуши. Я хочу играть, а не гнить здесь.

— Заткнись, Кевин, — лениво бросил Аарон, сидевший рядом с ним. Близнец Миньярда был бледнее обычного — здешний климат с его влажностью и жарой действовал на него угнетающе, словно выкачивал все силы. Он смотрел в окно на мелькающие деревья с таким видом, будто они были лично ему должны крупную сумму. Его светлые волосы, такие же, как у брата, но более короткие, прилипли ко лбу, и он то и дело откидывал их назад раздражённым жестом. — Мы даже до места не доехали, а ты уже ноешь, как старая баба. Дай людям насладиться моментом.

— Насладиться моментом? — Кевин резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло пламя. — Я просто пытаюсь сохранить рассудок, пока этот маньяк за рулём едет со скоростью превышающей все мыслимые пределы! Мы все умрём здесь! Ты понимаешь? Он убивает нас!

— Никто не заставлял тебя садиться в эту машину, — холодно ответил Эндрю, чуть поворачивая голову, чтобы взглянуть на Кевина в зеркало заднего вида. Его глаза встретились с зелёными глазами Кевина, и на мгновение в салоне повисла тишина, нарушаемая только гулом мотора и шелестом ветра. — Ты сам выбрал ад. Ты сам сел в мою машину. Теперь сиди и не рыпайся. Или выйди.

— Или выйди, — эхом повторил Нил, и в его голосе послышалась усмешка. Он обернулся на секунду, чтобы бросить на Кевина насмешливый взгляд, и снова повернулся к дороге.

— Или выйди! — подхватил Никки, перекрывая голос Нила, и рассмеялся. Его смех был заразительным — громким, искренним, почти детским, и даже Кевин на мгновение замер.

В этот момент Нил с особой яростью нажал на сенсорный экран. Его палец ударил по иконке с такой силой, что экран едва не треснул.

Из динамиков, встроенных в дверцы и панель, грянула музыка — резкая, электронная, с пульсирующим басом, от которого закладывало уши и начинало вибрировать в груди. Голос певца, тягучий, хрипловатый, с надрывом, заполнил салон, перекрывая шум мотора и ветра. Нил засмеялся — громко, отчаянно, счастливо — запрокинул голову, закрыл глаза на мгновение, а затем заорал в такт, перекрывая звуки дороги:

— «Сладкие вина, фреш апельсина. Как же красиво он ведёт машину!»

Он повернулся к Эндрю, сверкая голубыми глазами в полумраке салона, и его пальцы вцепились в его предплечье. Кожа под его пальцами была горячей, и Нил чувствовал, как под ней напрягаются мышцы.

— Дави на газ! — крикнул он, и голос его сорвался на хриплый, дикий восторг. — Мой секси символ за рулём болида!

— Мой секси символ! — заорал Никки сзади, пихая локтем Кевина и перегибаясь через сиденье так, что его волосы упали на плечо Эндрю. Он чуть не потерял равновесие, когда машина качнулась на очередном повороте, но удержался, вцепившись в спинку. — Ты слышишь, Миньярд? Сек-си-сим-вол! Ты слышишь, что они о тебе поют?

На заднем сиденье мгновенно воцарился хаос. Кевин что-то кричал, Аарон отвечал ему, их голоса смешивались с музыкой и ветром в один неразборчивый шум.

— Нет! — взвизгнул Кевин, вцепляясь в ремень безопасности побелевшими пальцами. Его глаза расширились от ужаса, когда «Мазерати» в очередной раз вильнул, объезжая выбоину на дороге. — Эндрю, если ты нажмёшь на газ, я клянусь, я выпрыгну на ходу! Я лучше встречусь с колумбийской полицией, чем с твоими тараканами в голове!

— Поддерживаю! — рявкнул Аарон, но его голос предательски дрогнул, когда «Мазерати» действительно рванул вперёд, как раненый зверь, вжимая всех в спинки кресел. Сила ускорения была такой, что у всех перехватило дыхание. — Ты псих! Вы оба психопаты!

— Мы все психопаты! — радостно подтвердил Никки, вцепляясь в спинку кресла Нила, чтобы не улететь вперёд. Его смех разносился по салону, перекрывая даже музыку. — Мы все, слышите? Все!

Шины из высококачественной резины противно взвизгнули о раскалённый асфальт, оставляя чёрные полосы на серой поверхности, и машина, подчиняясь руке Эндрю, влетела в крутой, опасный поворот. Ветер хлестал в открытые окна, завывал в салоне, трепал волосы, сбивал дыхание. В лицо били потоки горячего воздуха, смешанные с мелкими песчинками, и Нил не отворачивался — он подставлял лицо этому ветру, словно пытался впитать в себя каждый миг этой безумной поездки.

Нил не замолкал. Он орал слова песни прямо в лицо Эндрю, и ветер трепал его рыжие пряди, раздувая их, как пламя костра. Он вцепился свободной рукой в бардачок, удерживаясь на месте, а пальцы другой руки продолжали сжимать плечо Эндрю, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мышцы.

— «Руки у руля авто корабля!» — выкрикивал он, глядя на оранжевые фары встречных машин, которые проносились мимо с пугающей, почти космической скоростью. — Слышишь, Эндрю?

— Руки у руля! — вторил ему Никки, высовывая голову между передними сиденьями и чуть не утыкаясь носом в шею Эндрю. — Авто-ко-раб-ля! — пропел он нараспев и захохотал, запрокидывая голову.

Эндрю не смотрел на дорогу. Ну, почти не смотрел. Его взгляд, тягучий, жёлтый, был прикован к Нилу. К его безумной, дикой улыбке, которая не сходила с лица. К тому, как его тонкие пальцы сжимают край сиденья, готовые в любой момент сорваться в дикий, первобытный танец прямо здесь, в машине. К его глазам, которые горели ярче, чем фары встречных машин. И на губах Миньярда, вопреки всей его природе, вопреки логике, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Короткую, почти незаметную, но — абсолютно реальную. Он не произнёс ни слова, но это движение губ говорило больше любых фраз.

— «Все мои приборы слушают тебя» — орал Нил, перекрывая рёв мотора, завывание шин и крики с заднего сиденья. — «Прокати меня на дави на газ!»

— Прокати меня! — взвизгнул Никки, колотя ладонями по спинке кресла. — Дави на газ, Эндрю! Ты слышишь? Он сказал — дави! Дави, чёрт возьми!

Кевин, закрыв глаза, что-то отчаянно шептал — скорее всего, молитву, хотя в его лексиконе таких слов практически не существовало. Его пальцы до побеления впились в кожу сиденья, оставляя вмятины. Он перестал смотреть в окно, потому что от скорости у него начинала кружиться голова. Аарон, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки, смотрел вперёд с выражением человека, который только что подписал себе смертный приговор и теперь наблюдает за его исполнением. Он не кричал. Он просто ждал конца, стиснув зубы и не произнося ни звука.

Нил был вне себя от счастья. Он чувствовал скорость, он чувствовал опасность, он чувствовал жизнь. Каждую клетку, каждый нерв. Он чувствовал, как кровь бежит по венам, как сердце колотится о рёбра, как каждый вдох наполняет лёгкие горячим, сладковатым воздухом Колумбии. Он чувствовал руку Эндрю на руле, его взгляд, его дыхание. И всё это вместе создавало то самое чувство, ради которого он готов был сгореть.

— Ты слышишь?! — крикнул он Эндрю, поворачиваясь к нему всем корпусом, насколько позволял ремень. — «Будь настойчив прямо здесь и прямо сейчас» — Это про нас! Это про тебя и меня!

— Будь настойчив! — заорал Никки, чуть не падая вперёд при очередном повороте. Его голос сорвался на визг, но это был визг восторга. — Прямо здесь и прямо сейчас!

Эндрю резко выкрутил руль, обходя старый, проржавевший грузовик, который еле тащился по правой полосе. Машину качнуло, и Кевин сдавленно, почти по-звериному простонал. Аарон глухо выругался, ударив кулаком по подлокотнику.

— Я вас сейчас всех убью, — спокойно, почти буднично констатировал Эндрю, и в его голосе уже не было прежней злобы. Скорее, обещание, данное самому себе. — И закопаю прямо под теми пальмами. Всех четверых. В одной могиле. И на могильном камне напишу: «Здесь лежат те, кто слишком громко пел в моей машине».

— «Масло и кожа, шипы и шины» — подхватил Нил в унисон с голосом из динамиков, обернулся и показал язык перепуганному Кевину. — Давай, Эндрю! — закричал он, снова поворачиваясь к водителю. — «Стоп невозможно вот такой машины. Жаркие мысли, обнаженные ноги!»

— Жаркие мысли! — вторил Никки, уже не пытаясь удержаться на месте — он просто качался вместе с машиной, как маятник, цепляясь за спинки кресел. — Обнажённые ноги! Идиоты, вы просто идиоты! — засмеялся он, обращаясь к Кевину и Аарону. — Но вы мои идиоты!

— Ты точно придурок, — сказал Аарон, пытаясь перекричать музыку и ветер. — И ты, — он ткнул пальцем в затылок брата, — тоже придурок. Вы оба — два конченых идиота, которые решили пошутить со смертью. Вы понимаете, что мы все можем разбиться?

— Мы все идиоты! — радостно подтвердил Никки, хлопая Аарона по плечу. — И ты тоже! Сиди и не рыпайся! Мы уже здесь, мы уже едем, мы уже на полной скорости — теперь поздно что-то менять!

— Я знаю, — ответил Эндрю, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, но внутри, глубоко, что-то дрогнуло. Он не добавил больше ни слова, просто плавно, но уверенно нажал на педаль газа до упора.

И «Мазерати» взревел, словно раненый лев. Звук двигателя наполнил салон, перекрывая даже музыку, заставляя стёкла вибрировать. Это был звук чистой, необузданной мощи.

Стрелка спидометра поползла вверх, словно обезумевшая, переваливая за отметку, которую здравомыслящие люди считали бы смертельной на этой дороге. Деревья за окнами превратились в сплошные зелёные столбы, а небо из голубого стало белым от скорости. Дорога сузилась до одной полосы, и казалось, что даже воздух вокруг машины сгустился, сопротивляясь её движению. Мир за окнами потерял очертания — всё смешалось в единый поток зелёного, синего и серого.

Нил снова закричал, сорвав голос до хрипоты, до боли в связках. Он выбросил руку в открытое окно, ловя ладонью потоки горячего, плотного воздуха, который обжигал кожу, и позволил ветру играть с его рыжими, как осенние листья, волосами. Его глаза, голубые, как омут, светились лихорадочным, почти безумным блеском. В этом безумии было что-то первобытное, дикое, неуправляемое — и это завораживало.

— «Мой секси символ так влюблён в дороги!» — выл он, перекрывая свист ветра и рёв мотора. — «Закипел мотор, будто дышит паром!»

— Мой секси символ! — завопил Никки, перекрывая даже Нила. Он вцепился в плечи обоих передних сидений и подпевал так громко, что, казалось, динамики ему не нужны. — Закипел мотор! Мы закипим все! Мы сгорим на этой дороге!

Кевин наконец сдался. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и замер, смирившись со своей участью. Он перестал бороться, перестал кричать. Лишь тихо, почти беззвучно прошептал, ни к кому не обращаясь:

— Я ненавижу вас обоих. Я ненавижу вас всех. Всех до единого.

Эндрю, не поворачивая головы, чуть склонился к Нилу, почти коснувшись губами его уха. Музыка гремела, ветер выл, шины визжали на поворотах, но он знал, что Нил услышит. Он всегда слышал.

— «И сегодня ты будешь капитаном», — прошептал он одними губами. И в его голосе не было иронии. Не было насмешки. Только холодное, абсолютное принятие правил игры, в которую они оба играли. И холодная, почти пугающая нежность, пробившаяся сквозь ледяную броню. Тонкая, как лезвие, но реальная.

Нил услышал это. Он замер на мгновение, а затем, не переставая улыбаться, перехватил руку Эндрю, лежавшую на ноге. Сжал её — сильно, до боли, до побелевших костяшек, до того, что Эндрю на мгновение сжал зубы.

— Дави, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, как сталь. — Дави до конца. До самого конца.

— Дави! — подхватил Никки сзади, уже не крича, а просто выдыхая это слово в такт музыке. — Дави, Эндрю! Пусть они все видят!

И «Мазерати» рванул вперёд, как пуля, оставляя позади облако пыли, чужие крики и тонкую, почти невидимую красную линию судьбы, которая вела их в самое сердце колумбийского безумия. Музыка гремела, басы разрывали воздух, Нил орал строки, срывая голос, Никки вторил ему, перекрывая ветер, а мир за окнами рассыпался на осколки света, скорости, пота, адреналина и невыносимой, обжигающей, жгучей свободы, за которой они все приехали так далеко. Каждый поворот приближал их к чему-то новому, к чему-то, что ждало их впереди — в этом городе, на этой земле, в этой игре, ради которой они забыли обо всём.

Дорога уходила вперёд, и они были на ней. Им было всё равно, что ждёт их на следующем километре. Им было всё равно, что думают остальные. Им было всё равно, что говорят Кевин и Аарон. Они были здесь, они были вместе, они были живы. И это было главным.