Дарлинг и пустота

Фильм Darling, один из главных в британском кино 1960-х, часто читают как сатиру на амбициозную красавицу, однако его главная и непреходящая ценность не в морализаторстве, а в особой трезвости взгляда режиссера-гея, органичного в деконструкции «идеальной женщины».

Диана так красива, так мила, что ее буквально с детства все называют Darling: она и душечка, она и дорогуша. Однажды в Лондоне, попав на улице в поле зрения телекамеры, она знакомится с журналистом. Он женат, она замужем, но разве может это стать помехой большой любви? К тому же Диана эта — из охотниц, своего не упустит. 

Режиссер Джон Шлезингер не считал этот фильм своим самым удачным. В чем самопретензии, неведомо, а для нынешнего зрителя он и затянут, говорлив, а в назидательности местами прямолинеен как басня. Шлезингер, бывший документалист, которого в игровое кино вынесло «новой британской волной», алчущей критического реализма, явно хотел устроить расправу над хорошенькой пустышкой в исполнении Джули Кристи, для понятности взяв в качестве рамки архетипический сюжет о золушке, которая становится принцессой. 

В том, что она лгунья, можно убедиться довольно скоро: голос самой Дианы за кадром сообщает официальную биографию «идеальной женщины», предназначенную для таблоидов, в кадре же эффектным контрапунктом — ее сомнительные поступки: она сама делает так, чтобы жена ее любовника узнала об измене; она же, что бы ни говорила о чадолюбии, сердится, если любовник, с которым зажила одним домом, встречается со своими детьми. 

Учитывая намерение, портрет мог бы получиться злым: еще одна хищница, которой сам черт не враг. Но Шлезингер не только моралист, но и гуманист. Он не только гуманист, но отличный наблюдатель, — и вместо милого исчадия ада получается объемный образ женщины, у которой, в общем-то, немного шансов состояться в мире, где женская красота — это товар, где миром правят мужчины. 

Журналисту Диана изменяет с бизнесменом, а на горизонте уж маячит самый настоящий итальянский принц. Если бы речь шла только о том, как удачно выйти замуж, то фильм можно было б уполовинить, — но Шлезингер снова и снова возвращается к чувству пустоты, которое мучает его душечку. Пустота буквальна: после аборта. Она же экзистенциальна: все приметы успеха в наличии, но где же искомое счастье? 

Диана не только красива, но умна, витальна. Мужчинам есть от чего потерять голову, она же, как становится все ясней, хочет понять себя, свои стремления и желания, а внимание поклонников тяготит в том смысле, что в ней видят только оболочку, и удивляются, когда она оказывается интересней клише о блондинке. Азарт красавицы, желающей все блага мира, сменяется усталостью, а временно разрешить нерешаемый вопрос о недостижимости счастья, удается с теми, кто по праву рождения видит в ней не милочку, не душечку, не куколку, а человека себе равного: остроумную собеседницу, веселую проказливую подругу, женщину честную, откровенную до беспощадности. 

В смысле душевном Диана счастлива с геями: фотограф Малкольм веселится с ней в Лондоне, они едут вдвоем на Капри, а там судачат о парнях, делятся планами, рассуждают о жизни. Понимание освежающее и для нее редкое, так что она даже ревнует, когда обретенный друг (Роланд Каррэм, актер-гей, вышедший из «шкафа» лишь в начале 1990-х) поздним вечером уезжает на мопеде с местным парнем.

Его беспутство игриво и обаятельно, он же единственный в галерее мужчин, который в отношениях с Дианой не ищет для себя никакой корысти и, по сути, играет роль этического компаса: можно, оказывается, жить честно. Этот образ сыграл роль проективную и в судьбе Шлезингера, который, вскоре оказавшись в Голливуде, выходил на красные дорожки с бойфрендом и считал это своим правом.

Джон Шлезингер из-за своей гомосексуальности хлебнул лиха в чопорной Британии (буллинг в школе; вынужденное молчание и дома, и в еврейской диаспоре; мучительные тайные влюбленности). Его вспоминают как человека общительного, остроумного, веселого, — в ходу даже легенда, как беспечально наслаждался своей открытостью режиссер-гей и в «свингующем Лондоне» 1960-х, откуда родом его «Дорогая» (1965), и позднее в Голливуде, где ему после сенсационного успеха «Полуночного ковбоя» (1969) какое-то время позволяли невероятную по тем временам свободу как жизни, так и в творчестве. 

Майкл Чайлдерс, с которым Шлезингер был вместе, начиная с 1967 года и до конца своих дней (2003), рисовал иной образ: за фасадом веселой беспечности скрывался человек, склонный к депрессиям, понимавший, что только деньгами можно выгородить себе право жить более-менее свободно, бравшийся ради заработка за любые проекты, и вечно ожидавший поражения. 

В своем наблюдении за женщинами был он автором образцово-гомосексуальным: на их счет не обольщался, цену кокетству знал, многое видел и, наверное, был из тех геев, рядом с которыми записные красавицы чувствовали себя голыми. Darling — того самого типа портрет, который не украшает женщину, не пытается над ней надругаться, но показывает ее в сложной полноте, в которой одни разглядели злую и точную сатиру, другие же толковое руководство к действию: вот какой следует быть, чтобы заполучить себе принца.  

В общем-то, неудивительно, что фильм так понравился Америке, ценящей истории успеха любой ценой: три «Оскара» (главная женская роль, сценарий, дизайн костюмов). Неудивительно и то, что сама Джули Кристи с ее солнечной киногенией стала на Западе законодательницей мод, популярным светским персонажем, одной из признанных красавиц своего поколения. Очаровательная Диана была и для нее пропуском в Голливуд, и уместно, наверное, поспекулировать, какую роль в дальнейшей кинокарьере актрисы сыграло гей-сообщество американской киноиндустрии, увидевшее не только очередную милашку, но союзницу. 

Сколь важна в понимании фильма квир-перспектива, показывает сцена в Париже, разгульном, свободном городе, омывшись волшебных водах которого Диана понимает, чего же хочет на самом деле. Учитывая хронометраж, это фактически вставная новелла: Диана и любовником-бизнесменом отправляется в путешествие, играет на приватной полуголой вечеринке в сексуально-раскованные игры, и именно там, в обществе женщин, которых могут называть мужскими именами, в обществе мужчин в серьгах и париках, осознает ценность преодоленных барьеров, отмененных предрассудков, свободного игрового размышления. 

Это знание не дается ей легко: показательна сцена с крупным планом ее каменеющего лица, — Диана понимает, что хозяйка вечеринки намерена заняться сексом с мужчиной ради развлечения гостей, — перформанс, к которому и сейчас много вопросов, а тогда, 60 лет назад, способный, наверное, произвести шоковое впечатление. После этого испытания Диана не стала в той же степени секс-позитивной, но уяснила, что и так тоже можно, жизнь куда разнообразней представлений о ней. И кому, как не Шлезингеру, автору-гею, понимать и ценность, и бремя этой сложности. 

Своим альтер-эго, впрочем, режиссер сделал проницательного тележурналиста, с нюансированным страданием сыгранного Дирком Богардом, любимцем режиссеров-геев, вдумывавших в него себя. Он назначен быть главной любовью Дианы, он же, хорошо эту женщину  зная, подталкивает ее к лучшему из для нее возможного. Она пуста и красива. И это осознанная пустота, уверенная игра по правилам.

Вообще чеховский по мировосприятию, в Darling Джон Шлезингер (вместо со сценаристом Фредериком Рафаэлем) словно попытался создать оммаж мудрому русскому классику, а точнее его «Анне на шее»: в обоих случаях речь о женщине, которая благодаря мужчинам повышает свой социальный статус, но не меняет миропорядка. Но Анна хотя бы забывается в вихре удовольствий, Диана, дитя другой эпохи, имитацию полноты жизни делает своим правилом. 

Есть тут и неожиданная визуальная симметрия, о которой режиссер не мог догадываться: Джули Кристи внешне очень похожа на Аллу Ларионову, звезду советского кино, ставшую знаменитой благодаря экранизации того рассказа о хорошенькой женщине, которая вышла замуж за скучного старика, а потом пустилась во все тяжкие («Анна на шее», 1954). Наверное, само время призывало подобный жизнелюбивый тип женской красоты.

Прежде личность была вынуждена вписываться в социальные рамки, теперь же она вообще не нужна, исчерпываясь оболочкой, в которую можно вдумать что угодно. В той парижской сцене Диану с вожделением рассматривает скульпторша, она говорит о красивом строении ее тела, в чем и профессиональный интерес, и явное эротическое любопытство, и неспособность видеть дальше фасада. Диана — часть предметного мира, аксессуар для мужчины, для женщины она тоже лишь сложение костей и мускулов.

Диана — трофей, который за манкостью сделался и проекцией чужих ожиданий: если и идеал, то в иронических кавычках. Уж мы-то — хвала соцсетям — точно знаем, что чем более веселой выглядит инста-вечеринка, тем тоскливей она на самом деле. 

История «идеальной женщины» — ее портретами на улицах Лондона завершается фильм, — досказана как вынужденное принятие себя в качестве красивой оболочки: отвергнутая прежним любовником, она возвращается из Лондона в Италию, в свою новую аристократическую жизнь и в аэропорту уверенно врет докучливому репортеру и о целях визита, и о своей безусловно идеальной жизни.

Ее не очень-то жаль. Она, в конце-концов, получила то, к чему стремилась, могла ж пойти и другим путем, — например, не убегать с театральных проб, потрудиться над собой как актрисой. 

Такова жизнь, сообщает режиссер, в ту пору уже зрелый мужчина и автор, который не хочет предлагать простых решений, а в понимании счастья совсем скоро уйдет уже так далеко, что отыщет нечто вдохновляющее в чувстве к человеку пустому, ветреному. В бисексуальном треугольнике драмы Sunday, Bloody Sunday (1971), революционной для мирового queer cinema, желанной всеми «душечкой» станет Боб, молодой амбициозный художник. Он, списанный с натуры, причиняет страдания и любовнику, и любовнице, но ни тот, ни другая не могут отрицать, что счастливы они с ним тоже были.