Dare Voluntatem

— Связать... тебя?

Воскресенье хмурится и краснеет, смущённо пряча нижнюю половину лица за крыльями. Ещё минуту назад у него было достаточно решительности для того, чтобы твёрдо, почти в приказном тоне произнести: пожалуйста, свяжи меня. Но сейчас, под внимательным взглядом проникновенных глаз Эшвейла, вся эта решительность разом куда-то испаряется. О, милостивая Шипе, дай ему сил, чтобы с достоинством выдержать это испытание.

Хотя очень хочется это сделать, молчать и дальше не вариант: Эшвейл ждёт ответа и не продолжит до того момента, пока не получит его. В любом другом случае Воскресенье был бы благодарен за такую предусмотрительность. В любом другом случае, но не сейчас, когда безрассудная его часть хочет наплевать на все правила и ограничения и просто позволить другому взять, поглотить, разорвать себя. Каждая секунда промедления кажется издевательством!

Холодный воздух щекочет обнажённую кожу груди — без одежды Воскресенье чувствует себя особенно незащищённым, будто выставленным напоказ. Глубокий вдох. Сейчас или никогда.

— Именно это, — Воскресенье наконец-то собирается с мыслями. — Я имею в виду именно это. Я хочу, чтобы ты связал меня... пожалуйста.

Эшвейл с отсутствующим выражением лица моргает раз. И ещё раз. Он всё ещё нависает над Воскресеньем, который поспешно отводит взгляд. Неловко. Невероятно неловко. О, Эоны всевышние, ему не стоило...

— О, маленькая птичка, — Эшвейл приподнимает лицо Воскресенья за подбородок и, убедившись, что тот снова смотрит, ухмыляется, обнажая клыки. — Ты хоть знаешь, что предлагаешь? Так легко отдавать себя в руки охотника — это безрассудство, не находишь?

И Воскресенье тут же вспыхивает, его маленькие крылышки по бокам головы подрагивают от плохо скрываемых эмоций: смущение, негодование, желание. То же желание он читает и в глазах Эшвейла.

— Я всё прекрасно понимаю. Я уже сказал: я хочу этого.

— Что, если я не захочу отпускать тебя, пока не обглодаю до костей, а, птичка?

— Тогда просто сделай это, охотник.

С губ Эшвейл срывается тихое ругательство — Воскресенье не успевает ничего разобрать, когда в его губы впиваются жадным поцелуем. Вес Эшвейла на бёдрах ощутимый, его руки крепко удерживают плечи, не давая трепыхаться. Все инстинкты кричат о том, что это западня, что хищник вот-вот вонзит клыки в его плоть. К своему стыду, вместо ожидаемого страха Воскресенье чувствует только прилив возбуждения. Он не хочет, чтобы его отпускали и издаёт жалобный звук, когда Эшвейл разрывает поцелуй.

От тихого хриплого смешка на ухо он ещё сильнее заливается краской. Эшвейл знает, о, конечно, Эшвейл прекрасно всё знает. В попытке хоть немного защитить остатки своей чести, Воскресенье прячет глаза за крыльями и отворачивает голову. Последнее оказывается ошибкой — Эшвейл тут же припадает к беззащитной шее, наполовину целуя, наполовину кусая, и Воскресенье протяжно стонет. Это всё чертовски неправильно. Именно этого он и опасался: клыки так близко к ярёмной вене, стоит только сомкнуть челюсти и...

Так почему же тогда нет страха? Почему же Воскресенью сейчас настолько хорошо?

— Посмотри на меня, — это приказ, которого Воскресенье никак не может ослушаться, поэтому он смотрит. Во взгляде Эшвейла он замечает что-то новое. Жадность? Предвкушение? — Я не сомневаюсь, что ты подготовил всё прежде, чем просить, а?

— ...тумбочка. Верхняя полка. Смазка... тоже.

Признаться, что он правда готовился, что он ждал согласия Эшвейла, Воскресенье сможет разве что на смертном одре. Он вновь прячет глаза за крыльями, замирая в тревожном ожидании. Что, если Эшвейл передумает? Что, если это уже слишком? О, Воскресенью следовало бы молчать о своих грязных, порочных желаниях.

А что, если?..

— Ты слишком много думаешь, милая птичка, — Эшвейл цокает. — Протяни-ка руки.

Именно властный тон возвращает Воскресенье в реальность. Он немного расслабляется, чувствуя, как верёвка обвивает его запястья, а после тянется к изголовью кровати. Так спокойнее. Так правильнее. Не нужно слишком много думать и анализировать, потому что единственное, что остаётся Воскресенью в таком положении — это подчиниться. Позволить вести кому-то другому. Кому-то, кто наверняка знает лучше, что нужно делать.

Терять контроль страшно и одновременно восхитительно. Воскресенье хочет быть сломленным; чтобы Эшвейл разобрал его на части и собрал вновь так, как надо, чтобы насильно заставил покориться его сопротивляющуюся часть рационального «я»; чтобы он выбил из его головы все мысли, чтобы полностью опустошил, чтобы брал, брал и брал до тех пор, пока не останется больше ничего, что ещё можно было бы взять, и не останавливался даже тогда.

Нет, Воскресенью не просто хочется — ему это необходимо. Пожалуйста.

— Скажи мне остановиться. Скажи это сейчас, пока не поздно, и я отпущу.

Но Воскресенье молчит, с полной уверенностью встречая темнеющий от ощутимого желания взгляд Эшвейла. Он не хочет, чтобы его отпускали — он хочет быть пойманным.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Эшвейл тяжело выдыхает и буквально набрасывается на Воскресенье. Его зубы повсюду: на основании нежных трепещущих крыльев, на шее, на груди. Много, так много, что Воскресенью кажется, что его хотят сожрать. О. И разве это было бы так уж плохо? Остатки здравомыслия говорят, что да, что это ужасно, но возбуждение, приливающее к паху от одной только мысли, говорит совершенно об обратном.

Эшвейл полуцелует-полукусает губы, толкается в рот языком, вылизывает нёбо. Отчаянный стон Воскресенья тает где-то в горле, также поглощённый Эшвейлом — ни звука мимо. Его рука сдавливает щёки, не давая вырваться. Сопротивляться глупо и бессмысленно. И Воскресенье сдаётся. Он жмурит глаза и покорно Эшвейлу исследовать свой рот, не имея никакой возможности достойно ответить на его напор. Но ему и не нужно этого делать. Его роль — быть хорошей добычей.

Так жарко. Воскресенье слегка ёрзает от нетерпения. Сложно оставаться неподвижным, когда ему так хочется большего: чтобы эти ловкие, крепкие пальцы Эшвейла были внутри него, чтобы его зубы не переставали кусать до крови, метить его, чтобы...

— Такая нетерпеливая маленькая птичка, а?

Краснеют даже кончики ушей. Воскресенье пытается спрятаться за своими крыльями, с чем ему отлично помогают две дополнительные пары на голове. Он совсем упустил момент, когда они успели проявиться — верный признак потери контроля.

Тяжело дыша и продолжая отказываться смотреть, Воскресенье вздрагивает от неожиданности, когда в его анус упирается скользкий и холодный от смазки палец. Это именно то, чего он так долго ждал, не так ли? И пальцы Эшвейла — о, как же приятно наконец-то чувствовать их внутри себя! — так идеально заполняют его, растягивая тугие стенки изнутри. Воскресенье чуть ли не хнычет, пытаясь подтолкнуть Эшвейла хотя бы ногой (ближе, ему нужно ещё ближе!), но тот легко перехватывает её свободной рукой; металл протеза грубо впивается в кожу.

— Тц, тц. Может, мне следовало связать ещё и ноги?

Перья на крыльях Воскресенье трепещут.

— Да... да, тебе следовало...

— Но ты в любом случае возьмёшь ровно столько, сколько я тебе дам.

Воскресенье откидывает голову на подушки и стонет. Да. Да, он возьмёт ровно столько, сколько даст ему Эшвейл. Это правильно, но, Эоны милостивые, как же это невыносимо! А Эшвейл только во вкус входит — намеренно замедляет движения пальцами, издевательски давит на простату, заставляя Воскресенья изнывать от удовольствия. Верёвки на запястьях впиваются только сильнее при движении руками, напоминая о затруднительном положении. Выхода нет.

То ли это, о чём мечтал Воскресенье? Однозначно да.

Горячо. От каждого прикосновения Эшвейла кожа будто горит, и Воскресенье хотел бы, чтобы эти ожоги были реальными. Чтобы служили напоминанием о том, что Эшвейл сделал, о том, кому Воскресенье принадлежит. Эти мысли, такие иррациональные, такие нездоровые, лишь сильнее подогревают внутреннее пламя. Воскресенье чувствует, что может кончить прямо так: от одних пальцев Эшвейла внутри и ощущения его дикого, хищного взгляда.

— Давай уже. Я не хрупкий, я могу это выдержать.

Но вместо того, чтобы подчиниться просьбе, Эшвейл только замедляет темп. Это сводит с ума. Воскресенье ёрзает в попытках получить желаемое трение, но всё бесполезно. Мало, так мало. Настоящая пытка.

— О, маленькая птичка совсем забыла о манерах?

Ну точно издевается! Воскресенье делает глубокий вздох и расправляет крылья, чтобы наконец-то посмотреть на Эшвейла — и встречается с его игривой ухмылкой. Он явно получает немалое удовольствие от этих поддразниваний. Ещё никогда до этого Воскресенью не хотелось так сильно, чтобы Лань обратил на него своё внимание (и, желательно, выпустил небесную стрелу прямо в Эшвейла).

Воскресенье мог бы использовать настройку, чтобы заставить Эшвейла сделать то, что он хочет. Мог бы залезть в его разум, заставив подчиниться, одержать таким образом победу в их маленькой игре и избавить себя от унизительных просьб. Да, Воскресенье очень легко мог бы это сделать — но он не делает. Это совсем не то, чего он хочет на самом деле. Не контроля он ищет, нет, напротив.

Вдох. Собраться с силами. Выдох. Стоит огромных усилий не отводить взгляд от глаз Эшвейла, произнося:

— Пожалуйста, Ла Манча, просто возьми меня.

Что-то меняется. О, Воскресенье это прекрасно чувствует: в том, как Эшвейл закидывает обе его ноги на свои плечи, заставляя неудобно согнуться, в том, как прежде спокойный взгляд становится острее, в том, как воздух вокруг них тяжелеет. Сейчас перед Воскресеньем видит перед собой не знакомого ему детектива Эшвейла, а Ла Манчу, легендарного лидера Галактических рейнджеров, охотника, который привык молча брать то, что считает своим.

Первый толчок выбивает из Воскресенья тихий вскрик. Член Эшвейла гораздо толще, чем его пальцы, и растяжение кажется почти болезненным. Воскресенье тяжело дышит и сжимает-разжимает пальцы, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то. В таком положении, без возможности пошевелиться, у него нет выбора кроме как принимать, принимать, принимать всё, что Эшвейл даст ему.

— Пожалуйста, о, пожалуйста...

Двигаться? Дать немного времени? Воскресенье сам не знает, о чём он просит. Слова сами слетают с губ. Ему просто показалось правильным сказать именно это.

Медленный темп, выбранный Эшвейлом одновременно является и проклятием, и благословением. Воскресенью хочется быстрее, так, чтобы после болело, так, чтобы его глупое тело перестало сопротивляться и приняло Эшвейла полностью. Боль — это вовсе не страшно; это часть удовольствия и напоминание о том, что он ещё жив. Разве это не является величайшим благословением?

— Птичка...

— Я не против, чтобы ты был грубым. Я не разобьюсь, только пожалуйста...

И Эшвейл наконец-то слушается: входит быстрее, резче, заставляя Воскресенья отчаянно стонать в перерывах между попытками сделать вдох. Весь мир сосредотачивается в одном человеке: Эшвейл, Эшвейл, Эшвейл. Больше нет ничего и никого.

Отдавать. Отдавать себя до последней капли — правильно.

Губы на его губах, руки щупают, сжимают везде и сразу, пока собственные руки Воскресенья беспомощно связаны. Он не может прикоснуться, оттолкнуть, и даже в поцелуе Эшвейл не даёт ему никакой свободы: сжимает его подбородок, заставляя держать рот открытым и сам задаёт темп. Сиплое дыхание, проглоченный стон — чей? — и приятное ощущение полного опустошения; такое, будто сам Эшвейл является воплощением Ненасытности.

Близко, так близко, ещё чуть-чуть и...

— Пожалуйста!

И после следующего толчка Воскресенье изливается себе на живот. Эшвейл впивается зубами в плечо, будто хищник, удерживающий трепещущую добычу, пока переживает собственный оргазм, и это почти слишком. Воскресенье не может сдержать слёз от переизбытка чувств: ему хорошо, в голове приятная пустота, но в то же время он чувствует, как затекли руки, как удовольствие становится невыносимым.

— О, Эоны, Воскресенье, прости, я слишком увлёкся...

Взгляд Эшвейла проясняется, и вновь в нём чувствуется та тревога, та спрятанная глубоко внутри нежность, в которую Воскресенье влюбился. Он счастливо улыбается и качает головой:

— Всё хорошо. Это... именно то, что мне было нужно.

Эшвейл, кажется, не до конца верит в это, но спорить не пытается; не сейчас. Он развязывает руки и прижимает Воскресенья к своей мускулистой груди. Размеренный стук сердца вселяет спокойствие. Слёзы катятся по щекам, и Воскресенье лениво смахивает их крыльями. Им с Эшвейлом обоим ещё предстоит дойти до душа, но сейчас Воскресенье позволяет себе отогнать эти мысли прочь и расслабиться в руках охотника, растерзавшего его на куски.

Его охотника.