Дарали Лели «Удтӧм / Донос» | Darali Leli “Udtöm / Denunciation”
инсталляция
При участии: Василий Парфентьев
Годы Большого террора стали временем политических репрессий всех национальных интеллигенций Советского союза, ознаменовав завершение непродолжительной политики коренизации. В конце 1920-х — 1930-е Коми область охватила лихорадка борьбы с «национал-шовинизмом» и истерия повсеместного поиска «классового врага». На состоявшемся в 1928 году совещании по вопросам агитации, пропаганды и культурного строительства при ЦК ВКП(б) было сказано, что «в национально-культурном строительстве... проявляются попытки направить развитие национальной культуры по буржуазно-демократическому пути (ориентация на «культурный» запад, отрицание руководящей роли пролетариата в развитии национальной культуры, идеализация национальной «старины» и т.д.)»1. Вскоре после этого в публичных доносах в прессе начали появляться и конкретные фамилии коми писателей и филологов: в компанию по обличению «нацшовинистов» включился редактор коми издательства И.И. Оботуров, выпустивший в 1928-1930 гг. серию статей в журналах («Через художественную литературу усилим борьбу с национал-шовинизмом», «Вытащим коми художественную литературу из болота национал-шовинизма»2), где он одним из первых заклеймил в качестве отцов «коми национал-шовинизма» Г.С. Лыткина и К.Ф. Жакова, а заодно уличил в неблагонадежности В.А. Савина. Оботуров призывал: «Надо развенчать всех буржуазных и мелкобуржуазных героев коми торговой буржуазии и кулачества и выбросить их в мусорный ящик истории. Под клинком марксистско-ленинского анализа сызнова пересмотреть все литературное наследство коми интеллигенции»3.
В последующем помимо поэта и драматурга В.А. Савина, поэта Тима Веня, в рамках сфабрикованного в 1932-1933 гг. делу СОФИН по обвинениям в шпионаже и подготовке терактов вместе с представителями удмуртской и эрзянской интеллигенции были репрессированы коми литератор и общественный деятель Д.А. Батиев, коми поэт и лингвист В.И. Лыткин, этнографы и писатели В.П. Налимов и А.А. Чеусов. Как многие населенные пункты Республики Коми возникли на базе инфраструктуры трудовых лагерей, так и большинство биографий основателей национальной культуры коми, чьими именами в современности названы улицы, школы и культурные учреждения, прочно связаны с историей политического террора сталинского времени.
Примечательно, что первым языком, которому обучались заключенные ГУЛАГа на территории Республики, становился коми: именно представители коми народа оказывали первую поддержку и заботу репрессированным. В школе Логчимлага преподавание также вначале велось на коми языке4. Знаменитый словарь Леонида Городина, фиксирующий слова русского языка, связанные с ГУЛАГом, содержит ряд слов, образованных из языка коми: например, «няня» — хлеб, «пельмени» — уши, «туртушка» — заключённый, носящий спец-одежду (на коми turtödnу — мучить)5.
В своем проекте художница и писательница Дарали Лели обращается к контексту другого словаря — «Komi Ţerminologija Slovar» («Терминологического словаря коми»), — выпущенного в Сыктывкаре в 1934 году и, по-сути, закреплявшего новую политическую и лингвистическую реальность коми на момент 1920-30х годов — период массовых репрессий коми интеллигенции. Практически весь класс терминов, связанных с лингвистическим инструментарием террора, — калька с русского языка, символически отражающая факт культурного геноцида и распада национального языка.
Арест - Arest (pukşədəm) / Арест (пуксöдöм); Барак — Вarak / Барак; Враг - Vərəg (vrag) / Вöрöг (враг); Вредитель - Vreḑiţeļ (єьkədьş, ʒugьş) / Вредитель (тшыкöдысь, дзугысь); Дом заключения - Domzak (pukədanin) / Домзак (пукöданін); Донос - Udtəm; udtьşəm (donos vəçəm) / Удтöм, удтысьöм (донос вöчöм); Допрос — Dopros / Допрос; Изолятор — Izoļator / Изолятор; Кляуза - Kļauza (gudrədləm) / Кляуза (гудрöдлöм); Местный национализм - Mestnəj nacionaļizm / Местнöй национализм; Надзор - Nadzor (viʒədəm) / Надзор (видзöдöм); Обыск - Ꞩoʙəm, ꞩoʙşəm (oʙьsk) / Шобöм, шобсьöм (обыск); Подсудимый - Podsuḑiməj (sudə şurəm) / Подсудимöй (судö сюрöм); Предательство - Predaţeļstvo (vuzaləm) / Предательство (вузалöм); Приговор - Prigəvər / Пригöвöр; Следствие - Şļedstvije (tujaləm) / Следствие (туялöм); Суд - Sud / Суд; и др.
Многие из этих слов, как и слова мучитчыны (страдать), мучитны (мучить), пытайтöм (пытка) навсегда стали частью биографии представителей коми интеллигенции. Инсталляция художницы демонстрирует изменение языка посредством текстиля и трансформации костюма: например, лагерная роба, перешитая из элементов национальной одежды, и частично созданная из домотканины наследницей заключенных, оборачивается пугающим образом того, как лагерная жизнь посредством универсализирующей одежды уничтожает национальную идентичность. А монисто, созданное из материалов, найденных в Аджероме, является тревожной фантазией о том, как возможно сохранить национальную сопричастность в экстремальной ситуации предельной ограниченности ресурсов в условиях лагерной жизни. В переполненных лагерных бараках, где жизнь была полна нужды и насилия, этничность оставалась самым важным различием, определявшем остальные. Солидарность структурировалась именно посредством этнической принадлежности: только она помогала разобраться в человеческих взаимоотношениях.
Тексты в третьем объекте инсталляции (юбка) представляют собой перевод на удмуртский язык нескольких предложений из недавнего доноса (публичного обвинения) на Дарали Лели. Модифицируя их в комфортное для себя пространство родного языка, художница терапевтически нивелирует их деструктивный характер. Слова из терминологического словаря 1934 года, использованные для перевода части слов, обнаруживают тревожную актуальность событий недавнего прошлого. Обращение к почти забытому и неактивному вокабуляру, разработанному 90 лет назад, парализует ужасом его возможной большей востребованности в будущем.
1 Справочник партработника. М., 1930. Вып.VII. Ч. 1. С. 412.
2 Ордым. - 1928. - № 11-12; 1930. - № 9; Ленин туйöд. - 1930. - №9.
3 Ленин туйöд. - 1930. - №9. С. 46.
4 Отчет поисково-краеведческой работы по увековечиванию жертв политических репрессий на территории муниципального образования «Корткеросский район» Республики Коми за 2003г. в рамках республиканской программы «Покаяние» // Рукопись отчета, 2003.
5 Городин Л. Словарь русских арготизмов: Лексикон каторги и лагерей императорской и советской России. М., 2021.
installation
With contributions from: Vasily Parfentyev
The years of the Great Purge were a time of political repressions of all national intelligentsia of the Soviet Union, marking the end of the short-lived policy of nativization. In the late 1920s–1930s, the Komi region was gripped by the feverish struggle against “national chauvinism” and the hysteria of a widespread search for a “class enemy.” At the meeting on the issues of agitation, propaganda, and cultural construction of the Central Committee of the All-Union Communist Party of Bolsheviks in 1928, it was said that “in the national-cultural construction... there are attempts to direct the development of national culture along the bourgeois-democratic path (looking up to the ‘cultural’ West, denial of the leading role of the proletariat in the development of national culture, idealization of national ‘antiquity,’ etc.)”1 Soon after that, names of Komi writers and philologists began to appear in public denunciations in the press; the editor of the Komi publishing house Ivan Oboturov joined the campaign to denounce the “national-chauvinists.” In 1928-1930, he published series of articles in magazines (We Shall Strengthen the Struggle Against National Chauvinism With the Help of Fiction, Let’s Pull Komi Literature Out of the Swamp of National Chauvinism), in which he was one of the first who blamed Georgy Lytkin and Kallistrat Zhakov as fathers of “Komi national chauvinism” and reproached Viktor Savin for his “lack of trustworthiness.” Oboturov urged: “We must debunk all the bourgeois and petty-bourgeois heroes of the Komi trade bourgeoisie and the kulaks and throw them into the dustbin of history. Under the blade of the Marxist-Leninist analysis, all the literary heritage of the Komi intelligentsia should be revised.”2 Subsequently, poet and playwright Viktor Savin, poet Tim Ven, Komi writer and public figure Dmitriy Batiev, Komi poet and linguist Vasily Lytkin, ethnographers and writers Vasily Nalimov and Alexey Cheusov were repressed together with representatives of the Udmurt and Erzya intelligentsia in the SOFIN case fabricated in 1932–1933. Just as many settlements of the Komi Republic arose on the basis of the infrastructure of labor camps, so most biographies of the founders of Komi national culture, whose names in modern times are given to streets, schools, and cultural institutions, are firmly connected with the history of political terror of Stalin’s time.
It is noteworthy that the first language taught to Gulag prisoners in the Republic was Komi: it was representatives of the Komi people who provided the first support and care for the repressed. In the Lokchimlag school, instruction was also initially conducted in the Komi language.3 Leonid Gorodin’s famous dictionary, which records words in Russian related to the Gulag, contains a number of words originating from the Komi language: for example, “nyanya” — bread, “pelmeni” — ears, “turtushka” — prisoner wearing special clothes (in Komi, “turtödnу,” to torment).4
In her project, artist and writer Darali Leli refers to the context of another dictionary, Komi Ţerminologija Slovar (Terminological Dictionary of Komi), published in Syktyvkar in 1934 and, in fact, fixing the new political and linguistic reality of Komi at the time of the 1920–30s, the period of mass repression of Komi intelligentsia. Virtually the entire class of terms related to the linguistic toolkit of terror is a tracing of the Russian language, symbolically reflecting the fact of cultural genocide and the disintegration of the national language.
Арест (arrest) — Arest (pukşədəm) / Арест (пуксьöдöм); Барак (barrack) — Вarak / Барак; Враг (enemy) — Vərəg (vrag) / Вöрöг (враг); Вредитель (saboteur) — Vreḑiţeļ (єьkədьş, ʒugьş) / Вредитель (тшыкöдысь, дзугысь); Дом заключения (detention house) — Domzak (pukədanin) / Домзак (пукöданін); Донос (denunciation) — Udtəm; udtьşəm (donos vəçəm) / Удтöм, удтысьöм (донос вöчöм); Допрос (interrogation) — Dopros / Допрос; Изолятор (isolation cell) — Izoļator / Изолятор; Кляуза (slander) — Kļauza (gudrədləm) / Кляуза (гудрöдлöм); Местный национализм (local nationalism) — Mestnəj nacionaļizm / Местнöй национализм; Надзор (surveillance) — Nadzor (viʒədəm) / Надзор (видзöдöм); Обыск (search and seizure) — Ꞩoʙəm, ꞩoʙşəm (oʙьsk) / Шобöм, шобсьöм (обыск); Подсудимый (the accused) — Podsuḑiməj (sudə şurəm) / Подсудимöй (судö сюрöм); Предательство (treason) — Predaţeļstvo (vuzaləm) / Предательство (вузалöм); Приговор (sentence) — Prigəvər / Пригöвöр; Следствие (investigation) — Şļedstvije (tujaləm) / Следствие (туялöм); Суд (court) — Sud / Суд; etc.
Many of these words, as well as muchichyny (to suffer), muchitny (to torment), pytaytöm (torture), have forever been part of the biographies of the Komi intelligentsia. The artist’s installation demonstrates the change of language through textiles and the transformation of costume: for example, a camp robe sewn from elements of national clothing and partly created from homespun fabric by an heiress of prisoners, turns into a frightening image of how camp life destroys national identity through universalizing clothing. And a necklace created from materials found in Adzerom is a disturbing fantasy of how it is possible to maintain national belonging in a situation of extremely limited resources in the context of camp life. In the overcrowded camp barracks, where life was full of need and violence, ethnicity remained the most important distinction that defined the rest. Solidarity was structured precisely through ethnicity: only it helped to make sense of human relationships.
The texts in the third object of the installation (a skirt) are translations of several sentences from a recent denunciation (public accusation) against Darali Leli into Udmurt. By modifying them into the comfortable space of her native language, the artist therapeutically neutralizes their destructive character. The words from the terminological dictionary of 1934, used to translate some of the words, reveal the disturbing relevance of the events of the recent past. The reference to an almost forgotten and inactive vocabulary developed 90 years ago is paralyzing the viewer by the horror of its possible greater relevance in the future.
1 Party Worker’s Handbook. Moscow, 1930. Iss.VII. Part 1. P. 412.
2 Lenin tuyöd. - 1930. - №9. P. 46.
3 Report on the search and local history work to immortalize the victims of political repressions on the territory of the municipal entity Kortkerossky District, Komi Republic, 2003, within the framework of the republican program Repentance // Manuscript of the report, 2003.
4 Gorodin L. Dictionary of Russian Slang Expressions: Lexicon of Penal Servitude and Camps of Imperial and Soviet Russia. Moscow, 2021.
