Дар моря

– Капитан Айэн, капитан Айэн, расскажите нам ещё о ваших морских странствиях! Расскажите! – звонкая ребятня тесной толпой обступила старого, тощего и порядком захмелевшего от поганого рома пирата, толкая того в бок, чтобы не смел засыпать за столом прежде, чем поведает очередную байку.

Старику Айэну не посчастливилось сгинуть так, как подобает всякому ходящему по морю под чёрным знаменем черепа – в глубоких тёмных водах, отдав душу на вечное услужение Посейдону. Такая завидная доля обошла его стороной. Он давно не покидал берег, команду свою распустил, а корабль – непотопляемого Бродягу – проиграл псу морскому – контрабандисту Сынмину, и потому в море теперь мог выйти разве что на дырявой шлюпке, чтобы далеко не плыть и на дно к Посейдону пойти сразу же после первого взмаха веслом. Век пиратства подходил к концу, всё былое осталось далеко позади, а бывшему пирату теперь только и оставалось доживать свои года в воспоминаниях о лихой юности и морских приключениях, случавшихся с ним. На эти воспоминания стайкой любопытных птенцов всегда собиралась местная толпа детишек, которые большими глазами своими делали из сердца чёрствого пирата мягкую и жидкую похлебку для беззубых.

Как мог он им отказать?

Пират опрокинул бутылку, зелёное стекло блеснуло пустотой – кончилась очередная порция рома, а в кармане больше ни шиллинга. Хоть и дрянное пойло, а всё же от него легче и спокойней на душе, а когда нет его – воспоминания дурные, те которые забыть хочется, наводняют голову сожалениями и страхами. Последняя капля сорвалась с горлышка, растёкшись на языке горючим ядом. Старик Айэн поморщился досадно, чувствуя, как прошлое стягивает шею потрёпанным шнурком. Пожалуй, есть одна история, которую прежде никому он не рассказывал, может оттого на сердце груз и лежит балластом, затягивая вместо дна морского на дно бутылки.

– Знаете ли вы, какая тварь морская страшнее всех прочих будет, а? – костлявые пальцы прошлись по проседи, убирая лоснящиеся пряди от морщинистого лица назад. Медь волос с возрастом обратилась серебром, но первые её отблески появились ещё тогда, когда капитан Айэн был простым юнгой Чонином.

– Нет! – закивали отрицательно маленькие головки – откуда им было знать?

Старик тяжело вздохнул, почувствовав, как шнур шею тянет туже, и начал новый рассказ.

– Дно морское чем только не полнится… Какой только рыбы там нет, каких сокровищ, каких ужасов. Я ходил меж Сциллой и Харибдой, видел корабли сгинувшие с командой из призраков, бил кракена, с ним же потерял глаз. – пират с пьяной бравадой ткнул в чёрную повязку, скрывающую пустоту глазницы, заставляя детишек завизжать то ли от ужаса, то ли от восторга. – Но всё это не сравнится с теми тварями, которых уничтожить раз и навсегда нельзя, потому как они – и соль, и пена морская. И если бить их клинками, если стрелять по ним картечью, то они в эту соль и пену и обращаются, расходясь кипенью, а после вновь плоть обретают.

– Кто же это? Кто же? – запищала детвора, желая немедленно знать.

Старик скосил единственный глаз на проклятый шнурок под своей изношенной рубахой, что хранил почти полвека. Волшебный блеск давним страхом отразился на мутной радужке.

– Русалки. – пауза, в которую сердце пропустило удар. – Русалки, кляни их Посейдон.

Долго капитан Айэн молчал, и если для него то кошмар, случившийся наяву, пусть для ребятишек будет сказкой очередной.

– Когда мне не было и восемнадцати лет от роду, занесло меня юнгой в первую мою команду. Я табака тогда даже не нюхал, женщины не познал, а уже избороздил под парусами чёрными всё море Карибское, а всё с одной единственной целью, что охватила тогдашнего моего капитана – найти в водах бескрайних русалку. Много стай этих тварей мы повидали, но искали одну единственную, и нашли. На беду нашли… – взгляд старого пирата стал тяжелее, серьёзней, будто устремил он его внутрь себя, собирая из памяти по нитям давно случившееся несчастье. – Прекрасное чудовище околдовало моего капитана, и тот прямо на моих глазах вместе с ним на руках в пучине морской сгинул, оставив только…

– Опять вы тут, поганцы? – забасил грозно, перебив рассказ, толстый владелец таверны, возвратившийся из погреба. – А ну брысь отсюда, пока коменданта не позвал! Брысь! Кому говорю?! – вывалившись в зал своим круглым, словно бочка, животом, он тут же погнал надоедливую, шкодливую мелочь прочь, чтобы та не занимала столов и не мешала гостям своими детскими играми – вот уж нашли себе место для тех в питейном заведении!

Звонкие вскрики взволнованной толпы, бросившейся из таверны на улицу, стихли. Капитан Айэн вновь остался один. В карманах не было ни шиллинга, но на груди блестела не тронутая временем сапфировая чешуйка на потёртом кожаном шнурке – всё, что осталось от его первого капитана.

***

«Слёзы русалочьи – дар морской, что любую болезнь может излечить и смерть отсрочить…»

В тишине ночной тяжёлые вёсла глухо резали толщу воды, словно нож мягкое масло. Полотно небесное мерцало золотыми пробоинами – далёкими звёздами, полная луна серебром заливала водную гладь. На море был мёртвый штиль.

«В ночь полной луны можно детей моря призвать пением и подношением – самым дорогим, что имеешь…»

Сильные руки трудились усердней, направляя лодку широкими движениями вёсел всё дальше от песчаного берега в простор русалочьей бухты, погруженной в дымку лунного света, такого яркого, что глаза слепли как под солнцем.

«Но никому бы я не пожелал встречи с тварями теми, потому как только невинные души могут живыми после неё домой воротиться.»

Родной берег всё меньше и меньше становился, и казалось, что вот-вот совсем пропадёт из виду. Только тусклый свет маяка путеводной звездой горел над ним, обещая помочь вернуться назад.

У старого капитана Айэна, прозябающего старость по кабакам, помимо детей был ещё один верный слушатель, который, по правде, не шибко больше тех умом вышел. Уже взрослый юноша – по телу, но не по сознанию. Таких как Минхо в народе обычно называли Божьими людьми – вроде здоровые, да и на труд умелые, не совсем уж калеки, а на ум слабы, как дети, но ещё как те беззлобны, честны, наивны и просты. Так просты, что постоянно без гроша в кармане и без планов на будущее. Хотя знали ли они, что это вообще такое – будущее. Понимали ли…

Минхо был одиночкой. Когда-то у него мать была, да вот умерла, а он остался, но без неё – удивительно – не пропал. Продолжал жить. Просто жить. Слонялся по мелкому портовому городку без особого дела – встречал солнце, ждал луну. Никого у него не было, кроме кота, которого он ещё котёнком почти мёртвого где-то разыскал. Выходил, имя дал – Суни – и везде с собой брал, как верного спутника. Кот его волшебным образом слушал как дрессированный, и иногда Минхо с ним на площади устраивал представления, за них бывало получал пару монет, а иногда и целый ужин в трактире. Люди его любили – хороший, добрый, ещё и красивый, жалко что недалёкий.

Однажды, деля с Суни ужин – как полагается в дружбе – пополам, Минхо повстречал в трактире бывшего капитана пиратов, который столько всего интересного рассказывал, что пройти мимо него было просто невозможно. Для детворы все те байки пиратские были не больше, чем сказкой, но вот для Минхо были настоящей правдой. Он внимал каждому слову, запоминал, мотал на ус – авось пригодится.

Капитан Айэн всё-таки смог свой век закончить так, как подобает пирату. Собрал всё своё мужество, весь опыт и устроился на корабль торговый тем, кем начинал – юнгой, и в том плавании дальнем со спокойной душой скончался – теперь капитан его сам Посейдон, а дом – бескрайние воды морские.

Пропал рассказчик, и постепенно все байки его в порту солёным ветром разошлись и позабылись. Для всех, кроме Минхо…

Весло сделало последнее движение, лодка качнулась пузатыми стенками туда-сюда и остановилась совсем недвижно, будто муха в янтаре – такой небывалый покой был в море. Диск луны оказался ровно перед глазами, бросая свой свет на одинокое маленькое судно, застывшее словно на зеркальной глади – ковёр небесный отражался в той так чётко и ясно, что думалось Минхо, будто нет границы между морем и небом, и всё это одно большое единое пространство, связанное невидимыми нитками.

Воздух морской стоял густой, пропитанный солью. От него всё тело ощущалось будто хмельное, в груди искрилась свобода. Наверное, именно за этим чувством моряки и выходят в открытые воды. Минхо, прежде не бывавшему в море, очень понравилось это ощущение. Жаль, что сейчас Суни не было рядом – он тоже был бы в восторге.

Минхо уложил вёсла и, устало утерев испарину над верхней по-заячьи вздёрнутой губой, дал себе время передохнуть от тяжёлой гребли. И в это время отдыха из хаотичного скопища историй, которые когда-либо были им услышаны, начал собирать, как мозаику, порядок действий.

«Полная луна…»

«Песня…»

«Самое дорогое, что имеешь…»

«Слеза лечит любой недуг…»

Минхо для себя твёрдо решил – ему слеза позарез нужна. Ради неё он решил рискнуть, отправившись в бухту, без неё – не вернётся назад. И пусть лучше русалки его на дно утянут, чем так.

Он запрокинул голову вверх и луне, словно другу, начал шептать просьбу о помощи. А та будто бы ему улыбнулась, множеством улыбок сияя по тёмной воде. Минхо, те улыбки собрав взглядом, почувствовал, как уголки собственных к ушам потянулись, и понял – пора. Натруженными руками он нащупал под рубахой своё сокровище и аккуратно шнурок на шее через голову снял. На изношенной нитке тонкая полоска серебра засверкала в свете небесном. Матушкино кольцо – самое дорогое, что он имел. Единственное, что осталось в память о ней, но ради слезы он был готов пожертвовать последним воспоминанием.

Чтобы не уронить ненароком это подношение в воду Минхо надёжно замотал шнурок вокруг запястья. Затем осторожно подполз к одному из бортов, высунул руку прямо над водой и, собравшись духом, начал петь потешную глупую песенку, которую обычно исполнял вместе с Суни на площади. Возможно для морских божеств, коими и являются русалки, то было самой неподходящей композицией, но иной Минхо попросту не знал и уповал лишь на то, что если не мотив и слова, то его – по завершениям людей – хороший голос понравится мастерицам пения.

Сколько раз ему пришлось повторить свою песню Минхо не считал, но его рука, упрямо держащая подношение, занялась усталостью – серебро уже касалось воды, распуская вокруг себя едва видимые круги. Минхо пел, но русалок всё не было. И если бы кто-то другой решил, что всё дело в том, что тех просто не существует, он посчитал, что нужно быть усердней и терпеливей.

Ни через час, ни через два Минхо не терял веры и продолжал исправно петь, следя за колечком как за поплавком, словно думал, будто русалка поймается на то, как рыба на хлеб или жирного червяка.

Долго он сидел без «улова», но вдруг, спустя часы ожидания, спокойное море пошло странным волнением, но только возле его лодки, слегка раскачивая ту. Казалось, будто волны поднялись вокруг неё хороводом. Минхо удивился, но петь не перестал, а подполз ещё ближе к борту, рискуя повалиться за него прямиком в воду. Он над ней уж совсем низко опустился своей любопытной головой, как вдруг с обратной стороны что-то тяжело навалилось на борт, качнув лодку назад, – так, что Минхо, не удержавшись, повалился обратно. Испугавшись такой неожиданности, но уж совсем не растерявшись от неё, он резво обернулся. И обомлел…

За левым бортом оказался неописуемой красоты юноша.

Минхо часто представлял, какими могут оказаться дети моря, но ни одна фантазия и близко не стояла с реальностью.

Чужая бледная влажная кожа, собирая всё лунное серебро, переливалась жемчужным перламутром. Длинные мокрые волосы тёмной вуалью облепили резные черты белоснежного лица, тонкую, словно лебединую, шею и острые плечи, такие хрупкие, что Минхо показалось, что если вдруг коснуться тех, то они прямо в руках рассыпятся солью.

– Вот это да… Русалка! – зашептал он, очарованный неземной красотой, и, подобравшись, медленно и осторожно, чтобы не спугнуть чудесное видение, поднялся и сел напротив того. – Правда? Или сплю я?

Полные влаги губы искривились в усмешке.

– Глупый человек. Так долго звал, а теперь не веришь? – восхитительной красоты голос мягким шёлком коснулся слуха, пуская по коже стаю мурашек. Сердце в груди забилось сильнее, и захотелось вдруг безумно просить, чтобы голос тот не стихал, чтобы безостановочно этому чарующему тембру внимать и только слушать и слушать его.

Русал склонил голову вбок, шумя россыпью жемчуга в волосах, и свои чёрные, словно сама ночь или бездна глубокая, глаза сощурил, изучая нежданного гостя. В маленькой деревянной лодке сидел такой же по сути маленький юный человек, сверкая своими большими удивлёнными глазами, сквозь которые безошибочно узновалась чистая-чистая, как родниковая вода, душа. Редко такие люди встречались в море, чтобы без алчности, злобы, зависти и похоти на сердце. Но не только это отличало юношу в лодке от всех остальных – помимо души, абсолютно чистым, пустым было его сознание. Особенный человек.

Зачем же тот оказался тут?

– Зачем зовёшь погибель песней и подарком? Неужели не знаешь, что русалки делают с людьми? – русал улыбнулся, обнажая острый ряд зубов. Недобрым блеском сверкнули чёрные глаза, но Минхо ни на миг не испугался, а только ближе подполз, чтобы объясниться.

– Я звал, чтобы просить помощи у морских божеств, и погибель мне не страшна.

Русал свёл тёмные брови. Только безумный с такой поразительной бравадой придёт в русалочью бухту, не боясь навечно сгинуть в той.

– Как тебя зовут, человек?

– Моё имя Минхо. – ответил без промедления тот, любуясь божеством, не смея отвести взор. – А у тебя есть имя?

Русал хмыкнул:

– Есть. Однако тебе его знать не обязательно, ведь даже если бы и узнал, то всё равно бы не смог повторить – подводный язык тебе не ведом, человек.

– А как же тогда мне к тебе обращаться? – Минхо был искренне удивлён.

Удивлён не меньше был и сам русал, на миг задумавшийся. Он мог бы не откликаться на зов человека, мог бы, увидев чистоту его души, оставить его в покое – как и полагается, но... Но почему-то до сих пор не сделал этого. Этот чудак Минхо был необычным, не таким как все. Русал прежде не встречал никого подобного, потому хотелось ему задержаться, хотелось побыть с Минхо дольше, узнать, испытать его.

– Как хочешь. – вдруг предложил он, немного поразмыслив. – Можешь нарекать так, как посчитаешь нужным и правильным. – и выжидающе уставился на человека, изучая его вид.

Минхо задумался – почему чудесное создание просит его о таком? Дать имя – то же самое, что определить судьбу. Как судно нарекут, так оно воды бороздить и будет. Такой же толк и с человеком, и со зверем всяким. Имя – самое важное, что может быть. То, что, возможно, громче тысячи слов будет. И вдруг понял Минхо, что то было не просто просьбой, а испытанием. Ошибиться здесь было никак нельзя, иначе помощи, за которой он так усердно плыл, можно не ждать.

– Пусть твоё имя будет Хёнджин. У нас оно означает «истинное благо». Глядя на тебя, я верю, что такое доброе и прекрасное божество обязательно мне его принесёт. – поразмыслив, предложил он, с надеждой вглядываясь в глубокие и завораживающие глаза.

Жемчужное лицо на мгновение вспыхнуло коралловым цветом, сияя удивлением. Неужели великое и смертоносное божество смутилось?

– Мог бы подумать, что ты специально льстишь, но чувствую, что ты на то не способен. В искренности и честности твоя сила – запомни, Минхо. И… мне нравится имя, что ты выбрал.

– Запомню обязательно, Хёнджин… – улыбнулся Минхо, радуясь, что имя пришлось русалу по нраву. А раз так, значит… – Тогда теперь я могу искренне и честно просить тебя?

Хёнджин заинтересованно кивнул, при этом не теряя своего волшебного величия. Минхо может просить, а вот откликнется ли он на эту просьбу – это уже другой разговор.

– Чего же ты желаешь?

– Мне нужна твоя слеза, чтобы получить исцеление. – как на духу выпалил Минхо и наивно протянул вперёд руку с подношением – так, будто пришёл торговаться на рынок. Но та была жестоко отбита.

– Слеза?! – разгневалось дитя моря. Прекрасные черты исказились яростью. – Откуда знаешь про её свойство и как только смеешь просить?

Хёнджин пришёл в бешенство от самонадеянной наглости, и теперь являл свой настоящий облик, не скрытый чарующим флёром красоты и чистоты. Белоснежная кожа блеснула россыпью острой чешуи, о которую с лёгкостью можно было порезаться, как о тысячи мелких клинков, тёмный зрачок вытянулся жутко, как у змеи, а и без того резкие черты стали ещё выразительнее, ещё пугающей. Но Минхо не испугался. Дёрнулся ближе и бесстрашно коснулся ледяных когтистых рук, с надеждой во взгляде и голосе умоляя:

– Мне очень нужно! Пожалуйста, Хёнджин, всего одну слезинку.

Волны вокруг лодки поднялись сильней, опасно раскачивая хлипкое плотишко. Хёнджин с лёгкостью вырвал свои руки, отпрянув от борта, и Минхо испугался, что тот сейчас и вовсе пропадёт в темноте морской, оставив его одного. Бросился туда, где только что был русал и опасно высунулся над водой.

– Хёнджин, умоляю, помоги мне. – голос его был полон отчаяния.

Хёнджин понимал, зачем этому человеку слеза, но дать её ему никак не мог.

– Нельзя просить об этом, глупый. Плачет одна русалка – тревожится весь род наш. – русал зашипел недовольно, качая головой. – Какой же ты бестолковый! Просишь и не знаешь, чем обернётся твоё прошение, какое несчастье будет на море. Русалка может свою слезу подарить только если сама того захочет, если сама заплачет – без указки, без просьб и пытки. А я по тебе плакать не буду, хоть и жаль мне. Уходи и не возвращайся, иначе сгинешь в водах, и никто не пощадит твою невинную душу. – и не дожидаясь ответа, скрылся меж волн, будто и не было его здесь. Лишь резной перламутровый плавник на мгновение оказался над водой, ярко сверкнув в свете лунном, чтобы грузно удариться о воду, пуская по той пенистые разводы.

***

Чёрные волны резво бросались вверх – к пасмурному небу – и молниеносно обрушивались вниз, расходясь белоснежным клубом пены. Жестокий ветер гонял воды из стороны в сторону – на море занимался шторм.

Среди встревоженных вод, разрезая волны острым носом, показалась маленькая деревянная лодка, которая только каким-то необъяснимым чудом оставалась целёхонькой.

Минхо вновь вышел в море.

Со встречи с русалкой прошёл месяц, в который он, как ни старался, но не смог смириться с отказом. Ему слеза очень-очень нужна, и теперь у него совсем не осталось времени, и потому он решил рискнуть ещё раз. И пускай диска луны за тёмными тучами не видать, и пускай в море волнение – он будет звать опять и будет просить вновь.

Тяжёлые вёсла упрямо взмывали вверх и опускались вниз, разбивая капризные волны, что болтали лодку из стороны в сторону, будто бы не давая той пробиться к владениям русалочьим. Но Минхо был неумолим, вёл своё судно только вперёд, позабыв о всяком страхе. Возможно, умный человек никогда бы не стал так рисковать, но Минхо таковым не был.

Прорвавшись сквозь водную преграду, он всё же оказался на месте – на том самом, где повстречал Хёнджина. Не мешкая, он быстро повязал на запястье нитку с кольцом, и высунулся над беспокойным морем, тут же начиная песней звать его детей.

Пел он час, пел два, кажется, и три часа прошло, а никого не было. Стараясь перекричать шум ветра, Минхо сорвал свой голос, и теперь песня его была надрывной, всё хуже и хуже получалась, как и погода в море. Та становилась ещё свирепей, и вот из туч тяжёлых обрушился на воду ливень. Бедную лодку безжалостно волны раскачивали и накрывали собой, словно хотели её себе забрать навсегда и на дно морское к множеству других отправить.

Минхо уже почти ничего не видел, вода заливала глаза и уши, мочила волосы и одежду, забирала силы. Но он не мог уйти без слезы. Теперь точно не мог.

– Хёнджин? – закричал он, что есть мочи. – Хёнджин, пожалуйста! Появись! Прошу, помоги! – просил он без остановки, и слёзы отчаяния бежали из глаз.

Лодка вдруг опасно накренилась, и наступающая волна могла её окончательно обернуть, а вместе с ней и Минхо, но она вдруг, словно по волшебству, ушла в сторону. Волнение вокруг вмиг прекратилось, будто лодка оказалось под невидимым куполом, что защищал её от остального шумящего, беспокойного моря.

И вот в наступившем покое из-под водной глади показался тот, кого Минхо так долго звал.

– Хёнджин?! – облегчение и радость охватили Минхо, и он, наскоро утирая слёзы с и без того мокрого лица, бездумно бросился к борту, за которым был прекрасный русал.

– Глупец! – зашипел, как злые волны, Хёнджин, не скрывая своего недовольства. – Я же говорил тебе, чтобы ты больше не возвращался. Неужели настолько дурной, что смерти совсем не боишься?

– Не боюсь для себя, но для других очень даже. – начал объясняться Минхо, крутя головой, следя за русалом, что вокруг лодки нарезал нервные круги, волнуя море. – Я не мог не вернуться, понимаешь? Мне очень слеза нужна.

Хёнджин разъярённо шлёпнул плавником по воде, окатив солью наглого мальчишку.

– Опять просишь? И правда, настолько глуп, что не смог понять с первого раза.

Конечно, Минхо был глуп – Хёнджин ведь сразу всё понял, только увидев его. Удивительно, и как только он – такой безумный – мог управляться с лодкой, да ещё и понимать значение слезы? Хотя, может быть в этом, наоборот, было его везение. Если бы не этот недуг, делающий Минхо почти что дитём, его бы без промедления потопили бы братья и сёстры Хёнджина, что так же, как и он, конечно же, слышали песню и зов, но не откликались на те – толку внимать тому, на кого их игры и чары не подействуют? Хёнджин же, почему-то, всё равно решил посмотреть на поющего чудака. Видимо, опять было виновато его дурное любопытство, которым другие дети моря не отличались.

– Уходи, Минхо. – горько отрезал русал, ведь не собирался он становиться нянькой для глупого юнца. – Больше предупреждать не буду. Если не русалки, то само море тебя себе заберёт.

И только хотел скрыться меж застывших вод, как услышал за спиной тихий и тонкий, словно детский, плач и просьбу:

– Хёнджин, пожалуйста… Хотя бы посмотри…

Что-то в русалочьем сердце кольнуло остро, будто осколок ледника пронзил тело. Хёнджин обернулся и увидел в чужих руках маленький свёрток.

– Что это? – он осторожно подплыл ближе, любопытно заглядывая в лодку.

Под тканью старой рубахи занялось едва заметное движение, и Хёнджин почувствовал слабый стук маленького сердечка.

– Это Суни. Он мой единственный друг. – зашептал Минхо, проглатывая слова и слёзы.

Русал замер, ничего не понимая. Зачем человек взял с собой это странное земное существо?

– Он заболел. – вдруг начал объяснять Минхо, будто почувствовал чужое замешательство. – Ничего не помогало, и я решил, что, пожалуй, осталось только одно лекарство – потому и просил у тебя слезу… Я понял тогда твой отказ, но Суни уже не может терпеть. Не сегодня – завтра его не станет, а у меня больше… никого.

Большие глаза, полные горькой соли устремились с надеждой на морское божество, что нерешительно замерло, грудью улёгшись на борт. И такой тоски, такого горя Хёнджин не видел никогда прежде.

– Так ты… просил слезу не себе? – с каким-то запоздалым осознанием заключил русал, удивлённо рассматривая показавшуюся из-под ткани худую и мокрую кошачью мордочку. Такое трогательное существо… Сердце русала подозрительно сжалось.

– Зачем мне твоя слеза?! Я здоров! – с обидой запротестовал Минхо, теснее прижимая к груди своего друга.

Тёмные глаза божества сами собой наполнились кристальной влагой. Он ошибочно предположил, что Минхо, как и всякий человек, просит дар моря себе. Хёнджин думал, что тот хочет исцелить слабость своего ума, а он...

Минхо даже не осознавал своего недуга и так самоотверженно просил за того, кто сам не смог бы.

– Твоё сердце… – чудесный голос русала дрожал, наполненный неверием и неподдельным удивлением. – Я никогда не встречал такого драгоценного…

Его длинные ресницы дрогнули, и вниз по жемчужным щекам сверкающими бриллиантами сорвались две слезы.

Волшебный дар, исцеляющий всякий недуг.

Проскользнув по коже, они собрались на подбородке и с него упали вниз – прямо на мокрый розовый кошачий носик.

Минхо замер и как завороженный следил за Суни, что вдруг начал медленно шевелиться в его руках, а Хёнджин в это время неотрывно смотрел на удивительного, особенного человека.

С ресниц сорвалась ещё одна совсем крошечная слезинка. Хёнджин всего на мгновение захотел подарить ту Минхо, чтобы исцелить его сознание, но… передумал – не за чем дарить то, чего не просят.

Волшебная слеза незамеченной скатилась по щеке и тихо упала в море, растворившись в том, будто её и не было.

– Он исцелится, даю тебе слово. – вдруг сказал Хёнджин, обращая на себя внимание.

Минхо поднял признательный взгляд, с яркой улыбкой и слезами на глазах принявшись благодарить спасителя:

– Спасибо, Хёнджин! Большое спасибо! Я знал! Знал, что ты обязательно поможешь.

– Ну всё. Возвращайся домой и… береги себя, Минхо. – русал слабо улыбнулся в ответ, его восхитительный голос шумел солёным прибоем.

Пришло время прощаться.

Хёнджин отплыл от лодки, и ту вновь захватил в свои объятия присмиревший при морском божестве шторм. Минхо хотел сказать ещё хоть что-то на прощание, но дитя моря, взмахнув резным плавником, окропило его солёными брызгами, заставляя поморщиться, и в то мгновение скрылось в толще тёмных вод, оставляя за собой лишь пену.