Дар

– Не тяжело?

– Нет, что ты! – На макушку опустилась ладонь – кажется, без перчатки, бережно пригладившая касанием светлые пряди. – Ничуть.

 Успокоившись, асур прикрыл глаза. Раздался тихий шелест: зверь, зевнув, распластал пару пар малых крыльев на чужой рубашке, расслабившись под монотонной лаской мягких пальцев в волосах. Думать не хотелось совершенно, так что Кнес и не думал – урчал только едва слышно в руках человека, удобно устроившись щекой на груди своего исследователя.

 Сегодня у Ханса работы не планировалось. Короткий отпуск учёного, с трудом выбитый, судя по его рассказу, у жестоких и бессердечных начальников, приходился как раз на дни одного важного человечьего зимнего праздника. Расспросив Коулмана о нём, мысленно Князь сопоставил тот с родным сердцу зимним Сулгнархел – Солнцестоем: оказалось, люди из родного мира Ханса отмечают очередной пережитый год почти так же, как асуры – середину суровой зимы. Были и отличия в каких-то обычаях: так, исследователь с какой-то затаённой тоской поведал о том, как много лет назад дома, в далёкой от корпоратских кораблей Столице, украшал с братом и родителями стеклянными цветными шарами и крохотными свечками настоящую пушистую ель, густой хвойный аромат которой стоял по всему дому недели две точно...

– ...а сейчас – тьфу, где же такое найдёшь! Настоящее дерево найти, купить, пронести да поставить умудриться – задачка ещё та, так что вместо него уж который год довольствуюсь либо парой веток в горшке, либо ёршиком каким пластиковым, дай Бог хотя бы зелёным, – вздохнул Ханс. Воспоминания о родной падшей Столице горчили, даже самые тёплые, а потому были щедро прикрыты полушутливым ворчанием на корпоратскую жизнь. – Никакой культуры! Честное слово, дорогой мой Князь, в вопросе тех же празднеств твоё дикарское прошлое ведь выйдет в разы богаче, нежели высокоцивилизованная жизнь любого моего коллеги...

 "Дикарь" рассеянно зевнул снова, шурхнув перьями по гладкой ткани – кивнув, мол, богаче так богаче. Слушал асур, честно говоря, через слово: Коулман был горазд поболтать и далеко не всегда требовал от собеседника вовлечённости. Казалось, вместо Кнеса на груди учёного вполне мог лежать свёрнутый ком ткани или что-то навроде того – тот бы всё равно рассказывал и рассказывал что-нибудь о науке, о коллегах, о Столице или Корпорации...

 Хотя, может, Князь и ошибался.

Заметив наставшую вдруг тишину, старый вождь приоткрыл один глаз и чуть приподнял голову, шевельнув пернатым ухом:

– Чего замолчал?

– Да вот, спрашиваю тебя, – со смешком повторил, видимо, предыдущую фразу Коулман, разглядывая лицо своего зверя, – как твой народ зимой празднует? Судя по твоему пониманию моего рассказа, обычаи нашего Нового года для тебя в какой-то степени знакомы, и аналог этого праздника у асуров-

 На лицо учёного легонько шмякнулось белое крыло, прервав пояснения.

– Я понял.

 Улёгшись поудобнее – так, чтобы видеть лицо исследователя – Кнес, подложив ладони под подбородок и сложив у лица крылья, чуть помолчал, думая, с чего б начать, и негромко зарокотал. Вышло, что зимний Сулгнархел асуры отмечали, дожидаясь самой длинной ночи: тогда, мол, следовало подбодрить себя – дальше зима чуть разжимала морозную хватку на горле племени, день рос, и празднество помогало найти силы дотянуть до начала весны. В городах и деревнях жители – асуры, люди и галовианцы вперемешку – действительно, навроде горожан коулманской Столицы, украшали деревья или плели венки из их ветвей, однако в племени меру таких обычаев не водилось. У кочевников в целом куда большей популярностью пользовались посиделки в шатре вождя вплоть до самого утра, застолья с добычей с особой, почти ритуальной охоты, ну и, конечно, колдовство.

– Тебе любой смахфа столько способов погадать расскажет, закачаешься, – чуть усмехнулся Князь, припоминая те сам. – Работает из них, правда, едва ли половина: хоть Праматушка даром наш род не обделила, заглянуть в будущее дорогого стоит, и едва ли то в Её собственной силе есть. Так что то блажь, но блажь забавная... Птенцы, вон, за зиму до смерти моей мне на костяшках нагадали, помнится, жену новую – вот дочка-то молодняк по всему шатру загоняла за такое!..

 Ханс, задумчиво перебирающий умыкнутую им косичку из гривы асура, улыбнулся и сам.

– А подарки у вас принято было дарить?

– Только близким самым. Одёжку красивую, ценности дарят тем, к кому свататься по весне пойдут, или в семье родители детей балуют всякими игрушками. Ну, – Князь вдруг утих, вспоминая, и через мгновение продолжил, – ещё можно было заклятие подарить, так часто делали. Друзьям – на воде или меду, близкому – на крови...

– Сможешь показать?

 Князь пожал плечами. Сложного в том не было: на крохотный заговор силы асура точно хватит. Другое дело, что где-то под рёбрами обиженно заныло: стоило упомянуть предмет одержимости исследователя, и будто бы остальное вмиг потеряло для учёного значение. И чего ради Князь распинался о воспоминаниях..?

 Оперённой щеки вдруг коснулась мягкая ладонь.

– Сегодня ведь праздник, Княже. Ты ведь сказал, что такое колдовство – это подарок? Так и у людей тоже принято делать подарки друг другу. Хочешь, и я тебе что-нибудь подарю?

 Со вздохом прикрыв глаза, Кирта тихо клонит голову ближе к прикосновению.

***

 ...На чужой коже когти Кирты сжимаются бережно, будто удерживают тончайшее полотно – не надорвать бы, не оставить тонких зудящих царапин... Асур внимателен, строг; его ладони с лёгкостью закроют человеческое лицо целиком, если захочется спрятать от себя чужой взгляд и больно довольную улыбку, но вместо этого Князь задумчиво поглаживает подушечками больших пальцев щёки своего исследователя, с тихим звяканьем задевая когтями оправу очков.

 Коулман молчит, к счастью. За стекляшками на переносице сияют неприкрытым интересом глаза – голубые-голубые, почти как у самого Князя, только чуть светлее, водянистее. Страха в них нет: старый вождь давно перестал внушать ужас Хансу. Оно и ясно – люди боятся неизвестности, а как можно бояться той вещи, чьё нутро ты изучил вдоль и поперёк?

 Кнес не уверен, хотел ли бы он вернуть в чужой взгляд страх: такой, чтобы учёный отпрянул от грубых ладоней, вжался в кушетку, ища побега от воли асура...

 С тихим шорохом раскрываются обе пары крыл у лица Князя, когда тот наклоняется ближе, чуть щурит зрячие глаза, негромко урчит, ловя краем глаза собственное отражение в чужих очках.

 Нет, наверное, не хотел бы.

 Для заклятия, попрошенного Хансом, надлежало, на деле, хорошо подготовиться. Недаром то дарили не только лишь каждому: нужно точно знать, как твой заговор вплетётся в чужое нутро, не навредит ли кровь крови, не обернётся ли благословение проклятьем. На пробу асур сперва коснётся нитями заклятия чужого тела так, на ощупь, и лишь затем подкормит то благословением Праматери из собственной плоти.

 Вместе с неощутимой силой чужой кожи касаются и вполне осязаемые подушечки тёмных пальцев.

 С губ Князя срывается шёпот. Маяк синестезии заговора разобрать не может, поэтому для слуха учёного имена рун и обращённая к высшей силе через них просьба звучит, как монотонный, тихий рокот, едва слышный; работает дикарская молитва не хуже гипноза, и, не то самовнушением, не то действительно аккуратно касающимся разума заклятием мир вокруг заволакивает будто пеленой. Гул вне стен лаборатории стихает, будто приглушенный накинутой на исследователя плотной завесой, а поле зрения сужается до бирюзовой радужки в глазу массивной фигуры, чуть сдавившей весом грудь Ханса.

 Радужка вдруг растёт, увеличившись. Лицо асура невозможно близко: достаточно, чтобы шёпот опалил лицо тёплым дыханием, а белые перья крыл заслонили собой мир вокруг окончательно, заключая человека в плену старого вождя.

 Дыхание Ханса сбивается на миг, когда губ касается что-то влажное, тёплое; зрение меркнет совсем. Ладони учёного сжимаются на плечах асура, чуть сминая плотное полотно рубахи, смещаются от напора выше, путаясь в полурасплетённой густой косе, чуть тянут волосы – не то освободиться, оттолкнуть, не то надавить, прося больше разлившегося по нервам металлического вкуса.

 Прокушенная губа Кирты чуть саднит. Одна из тёмных ладоней сдвинулась ниже, к человеческой шее, и, надавив, удерживает учёного на месте, когда асур аккуратно разрывает поцелуй, возвышаясь над исследователем.

 Кнес тихо урчит, восстанавливая дыхание. Чуть всхрипнув – поняв намёк, асур убирает ладонь с чужого горла – Ханс с любопытством стирает мазок зверьей крови со своих губ:

– Это... Из-за способа, гхм... донесения такие подарки только для близких..?

– Не только.

– Ха-ха, – учёный чуть откашливается в сторону, прикрыв рот ладонью. – И что же за заклятье ты мне подарил..?

 Кирта ухмыляется.

– Долгих лет жизни тебе, Коулман.