Данька
Когда пропал Захар, Даньке шесть было.
- Его волки съели, - коротко пояснил Серёга. Ему недавно исполнилось восемь.
Захар в семье старшим был – шестнадцатилетний, рослый, белокурый, будто богатырь какой. Жил себе, такой огромный и добродушный, а потом «волки съели».
Вообще-то, в Народном такое частенько случалось: кого волки съедят, кого бандиты убьют. В основном, конечно, дети пропадали. Сколько их ни учи, что в лес к закату – ни ногой, а толку нет. Уйдут, потеряются, да и сгинут совсем. Как Захар. Данька, конечно, поплакал, но особенно по старшему не скучал – гораздо ближе ему был Серёга. Да и в самом деле – чего сокрушаться-то, когда у всех так? В каждом дворе обязательно найдётся пара пустых могилок. Традиция – копать за теми, кто в лес ушёл.
А Серёга расстроился. Мама с папой тоже. Данька маленький был ещё, чтобы понимать – на улицу пошёл, с друзьями увидеться. На пустыре, рядом с песочной кучей, возилась только пятилетняя Маринка Лебедева. Но делать было нечего, и Данька подошёл ближе.
- Привет.
- Привет! – Маринка помахала ему лопаткой. – А я тут замок строю! Будешь со мной?
Данька пожал плечами и плюхнулся рядом. Возиться с песком было не шибко интересно, но всё-таки веселее, чем просто слоняться по посёлку.
- А чего у вас дома людей много? – спросила Маринка, достраивая кривенькую башенку.
- Захара волки съели.
- Как?.. – карие глаза девочки стали совсем большими, а губы задрожали.
- Как-как! – растерялся Данька. – Как всех! Веньку в прошлом годе съели, Ваську по весне! А теперь вот, Захар не уберёгся.
- Это же очень страшно, - прошептала Маринка. – Когда тебя… Волки едят.
По её круглому маленькому личику покатились слёзы. Данька вдруг отчётливо представил Захара – напуганного, одинокого и потерянного в огромном чёрном лесу. А потом появились волки, и страх превратился в ужас. Звери приближались, окружая, затем бросились все разом…
И Данька тоже заплакал.
***
Лару он впервые увидел через месяц после Захаровых похорон, на свои седьмые именины. Во двор она зашла не стучась. Дружок, пёс сторожевой, при виде гостьи в конуру спрятался. Старуха медленно к крыльцу подошла, ритм шагов черной клюкой отстукивая. Ей открыла мама Даньки.
- Здравствуйте, Лариса.
- Здравствуй, здравствуй, Лена, - медленно проговорила старуха.
Она не шамкала, не шепелявила. В голосе ни одышки, ни усталости не слышалось. Данька глядел на гостью из темноты веранды, ближе подойти не решаясь. Лара, скрюченная и даже немного горбатая, одета была в черное платье, похожее на монашескую рясу, и серую шаль поверх седых волос и сутулых плеч - вещи старые, но не ветхие, за ними явно хорошо ухаживали.
- Проходи в дом, гостьей будешь, - странным, не похожим на себя голосом предложила мама.
- Благодарствую, - бросила старуха. – Дел нынче много. Младшенького мне покажи, да пойду.
Последнюю фразу она произнесла тихо, но так, что отказать было невозможно. Мама к двери попятилась, потом обернулась и позвала:
- Данечка, иди ко мне!
Даньке Ларе на глаза показываться не хотелось, но маму он слушался, поэтому подошёл. И увидел лицо старухи, сморщенное и очень худое, с широкой челюстью, обтянутой кожей так, будто под ней, кроме костей черепа, ничего и не было. Из глубоких, запавших глазниц, внимательно смотрели два синих-синих глаза. Впрочем, смотрели недолго – правая щека старухи дёрнулась, Лара вся как-то встряхнулась, поморщилась да и отступила назад. Потом вовсе отвернулась, шаркающей своей походкой потащилась прочь.
- Хороший мальчик, - бросила уже в воротах через плечо. – Много в нём… Свету.
***
Школ в Народном было три штуки – детей на все хватало. В каждой семье не меньше трёх-четырёх рождалось, но чаще всего – по пять. Правда, к выпускным классам меньше становилось. Кто в город уедет, а кого волки… Бандиты там… Некоторые в болоте тонули, или в речке, если летом. Данька о таком старался не думать.
После школы они с Серёгой бегали на речку рыбачить. Старший брат любил рассказывать Даньке про всякое – как рыбу приманивать, почему погода меняется, откуда на речке коряги берутся. Серёга учился с удовольствием и знаниями гордился. А Даньке чего – брат рассказывает, он слушает, всё интереснее, чем в тишине удить.
- … А природу беречь надо. Вот мы всё время рыбачим, папа на охоту ездит. А ведь зверей-то меньше и меньше становится! И рыбы тоже!
- И волков? – спросил Данька.
Серёга замолчал и нахмурился.
- Нет, - сказал он чуть погодя. – Этих всегда достаточно.
Когда с мальчишками гуляли, бывало, что хулиганили – на заборе соседям что-нибудь напишут, или какашки коровьи через забор бросят, да убегут. Всем так доставалось, кроме Лары. Её дом не трогали. Данька уже знал – в посёлке главная Лара. Не староста, не участковый, а Лара. Старуху все уважали. Домик её ничем особенным не выделялся – белый, окна синие, садик-огородик. Хозяйства не было, да куда Ларе за животными-то ходить, она и так едва ноги переставляла.
Но пакостить ей мальчики не решались.
- Ларин род наш посёлок основал, - рассказывал Серёга. – Это потом уже к ним другие прибились. А в начале-то только одна семья была. Строили здесь, с природой воевали. В лес ходили – никого не боялись. Бандитов тогда не было, а с волками прадед Лары как-то сладить умел. Вот, значит, и построили посёлок. Он потому Народным и назван, что его народ, а не купцы или дворяне создали. Такие, брат, дела. Поэтому Лару уважать надо и обижать нельзя. У неё и так ни детей, ни внуков. Последняя их фамилии.
- Какой?
- Чего?
- Какой, говорю, фамилии?
Серега задумался.
- Да хрен её знает. Папка не говорил.
***
Жизнь Народного текла, как равнинная речка – без порогов, крутых поворотов и сверкающих водопадов. Незаметно для себя Данька отпраздновал первый юбилей, начал помогать отцу по хозяйству. Мир вокруг наполнялся всё более тонкими оттенками красок, всё более интересными открытиями манил куда-то вдаль, но и пугал тоже. Даже в посёлке Данька находил новые для себя детали; вникая, он поражался порою глубине и многослойности мира, его сложной структуре, каждый элемент которой цеплялся за другие тысячами невидимых нитей. Данька видел их все.
А ещё через два года, в двенадцать лет, увидел, как нити рвутся.
Был у Серёги лучший друг – Сашка Паленков. Поленом его прозвали за изрядную глупость и добродушную прямоту. Данька не понимал, почему брат дружит с этаким увальнем – сам-то Серёга в школе числился почти вундеркиндом, соображал быстро, да и знал много, во всём понемногу разбирался. Но общался с Поленом без насмешек и превосходства, так что Саша за него готов был в огонь и в воду. Пока не пропал, конечно.
- В лесу потерялся, - сразу предположила мама.
Семья собралась поужинать – полдня Серёга искал друга, но безуспешно. Теперь он сидел напротив Даньки, картофельное пюре ложкой ковыряя.
- Его Лара забрала! – вдруг заявил брат, не поднимая взгляда от тарелки.
За столом стало очень тихо. Отец отодвинул тарелку и нахмурился. Мама замерла в углу кухни с чашками чая в руках. Серёга затараторил, чеканя каждое слово:
- Сашка к ней в сад залез, за яблоками, а Лара увидела. Он испугался, а она сказала, чтобы вечером пришёл, что ещё яблок даст, и вот он пошёл, и его теперь нет! Лара его забрала!
- Ты с ним лазил? – спросил папа.
Серёга отрицательно покачал головой. Конечно. Он бы не стал хулиганить. Мама громко выдохнула, а Данька заметил, как пляшут в её руках белые чашки, расплёскивая во все стороны бурый чай.
- Ну и ладно, - отец подался вперёд. – Негоже у соседей воровать. А Сашку твоего в лесу волки съели, или бандиты убили. Нечего на Лару наговаривать.
- Конечно! – фыркнул Серёга.
- Нечего, я сказал! – прикрикнул на него папа. Даже ладонью по столу стукнул. – Ешь давай, а не болтай попусту!
Серёга вскочил из-за стола и убежал к себе. Данька смотрел за братом во все глаза: от него тянулась в воздухе оборванная нить.
«Наверное, Сашкина».
Конец её, истонченный, измочаленный, терялся прямо посреди комнаты. Не было больше того, с кем связывала эта нить, и потому она болела, пульсировала и дергалась. Никогда раньше Данька не видел такого – даже когда бабушку хоронили, то вокруг вились серые клубки скорби, боли и потери. А здесь… Будто Сашу выдрали из мира, будто его и не было никогда. Осталась от человека прореха.
Серёга потом ещё неделю с родителями не разговаривал. Рваная нить его постепенно тускнела, боль притуплялась, но до конца не исчезла – Данька видел, что она превратилась в бесцветный, мертвый сосуд, растянувшийся на спине брата. Больше этого не замечал никто.
Однажды, когда братья шли домой из школы, повстречали Лару на улице. Она по обочине шла, ботинками шаркая и тростью постукивая. День был пасмурный, октябрьский, и старуха сонную ворону напоминала. Данька пригляделся к Ларе, и невольно вздрогнул: он не мог различить ни единой нити, идущей от неё в мир. Серёга, заметив испуг младшего, взял его за руку. А когда с Ларой поравнялся, то бросил через плечо:
- Куда ты Сашку дела?
Старуха прошаркала ещё пару шагов, да и встала. Мальчики тоже. Потом обернулись друг к другу, все трое. Данька на Лару не смотрел – испугался очень. Только слушал.
- Осторожней будь, Серёжа, - спокойно ответила старуха. – Ты у мамы с папой очень умный и способный, побереги себя. В лес не ходи, по ночам не гуляй. Да старых людей напраслиной не тревожь. А то ведь… Всяко бывает.
И пошла себе дальше. Шарк-шарк. Стук-постук. Бредёт Лара по деревне, и ни одна собака на неё не залает. Знают старую, привыкли. А Серёга наклонился, камень поднял. Замахнулся было, да не бросил – побоялся, наверное.
***
Как исполнилось Даньке шестнадцать, Серёга стал в город собираться.
- Учиться поеду, - сказал. – И Варвару с собой заберу.
Варварой его девушку звали – красивая была, высокая, волосы черные-черные. А глаза добрые, смешливые такие, с пляшущими искорками в глубине. Много от неё нитей по посёлку раскинулось, Данька Варю очень про себя одобрял. Были, конечно, и оборванные – но у кого их в Народном не найдёшь? Теперь-то эти пакости хорошо видно стало: у любого в округе парочка-другая на спине хлябала, как лапша рисовая. Привыкли.
В общем, Серёга уехать вознамерился. Но оставалось у него в посёлке дело одно незавершённое. Сидели они с Данькой на крыше местного супермаркета, закатом любовались, а старший и говорит:
- Ларе дом спалю.
- Сдурел? – ахнул Данька.
А Серёга только головой покачал:
- Так надо. За Сашку, Захара и всех остальных. Не понимаешь разве?
Данька не ответил. Брат продолжал:
- Нет в лесах никаких волков и бандитов! Это всё она, Дань, это она детей убивает!
- Да как она-то…
- Не знаю, как! Но все вокруг в курсе. Родители наши тоже! – он подождал, чтобы смысл дошёл, потом повторил: - Все. Всё. Знают. И молчат. Сколько, по-твоему, детей рождается в средней российской семье? Ну?
- Э-э…
- Один, Даня. А у нас?
- Трое-пятеро.
- Вот именно. Весь посёлок плодится, как свиньи в ангаре, да вот только выживаемость у потомства примерно такая же!
- Ты о людях сейчас говоришь!
- Вот именно! – распалился Серёга. – Слушай, это ведь ненормально! Так не бывает, чтобы у всех по пять детей, это же сенсация! Нас бы давно по телевизору показывали! Да и смертность в Народном колоссальная, особенно детская!
- Я не понимаю, что ты хочешь сказать?
- Все знают, - в который раз повторил брат. – Мама. Папа. Остальные. Глава посёлка. Участковый. Не знаю, как, но они помогают Ларе скрывать нашу демографическую аномалию.
- Зачем?
- Из страха, - пожал плечами Серёга. – Её здесь боятся, неужели не видишь?
Данька видел, и уже давно. Замечал, что о Ларе говорят с почтением, но коротко; что её не зовут на праздники и семейные торжества; что в деревне у старухи нет ни родственников, ни друзей. Ни единой нити не протянулось к Ларе за долгую-долгую жизнь.
- Я ночью ей дом подпалю, - пообещал Серёга. – Пусть горит синим пламенем! А после уж и уехать можно, с чистой совестью.
- Не надо, Серёг.
- Не веришь, да? – вскинулся брат.
- Наоборот, - Данька положил руку ему на плечо. – Ты подумай: с ней ни взрослые, ни участковый, ни полиция сладить не смогли. Пойдёшь – тоже исчезнешь, как Захар. Лучше…
- Что лучше? Уехать? Глаза закрыть? – щека у Серёги нервно дёрнулась. – Остохренело уже отворачиваться, Дань. Я теперь тоже взрослый. И как другие быть не хочу!
- Я тогда с тобой пойду!
- Не, - Серёга отступил на пару шагов назад. – Я один. А ты… Если что, Варю на поезд проводи. Послезавтра утром.
Ночью Данька не спал. Слышал, как легли родители, как позже встал Серёга. Запомнил скрип половиц под его шагами. Потом аккуратно открылась-закрылась входная дверь, и потянулась тишина. Потолок комнаты давил на мальчика, тиканье часов на стене сводило с ума. Данька не знал, сколько прошло времени – он хотел верить, что ждёт совсем недолго, и Серёга вот-вот вернётся домой, принеся с собой запахи дыма и мести. Наконец, в окне показалось алое зарево. Данька вскочил, чтобы увидеть отсветы пожара, посмотреть, как полыхает дом Лары.
Оказалось, это рассвет. Данька лёг обратно и тихо заплакал.
***
Могилу для Серёги отец копал. Она была небольшая, символическая – тела ведь не нашли. Так что – получай, сынок, холмик на заднем дворе. Рядом с Захаровым и ещё несколькими, почти уж и незаметными. Наверное, мамиными братьями и сёстрами.
Мама плакала страшно – тихо, без рыданий и криков, лицо руками не закрывая. Слёзы просто катились по её щекам, собираясь на подбородке некрасивыми струйками. В абсолютно пустых глазах померк всякий свет и воцарилась парализующая пустота.
Варя молчала. Она вообще не произнесла ни слова с утра; как узнала про Серёгу – так и не стало у неё голоса. Стояла рядом с Данькой, тихая, бледная, словно призрак себя самой. Из её солнечного сплетения торчала серой соплёй мертвая нить судьбы.
Данька видел их все – у папы, у мамы, у Варвары, у себя самого. Свеже-сдохшие куски любви, привязанности, воспоминаний. Ларин след. И никак Данька не мог понять, почему все молчат, почему не обвиняют её, почему до сих пор никто не разорвал каргу проклятую?
- Серегу Лара убила.
Данька ждал гнева, попыток заткнуть ему рот, перевести тему, но в ответ получил лишь молчание. Папа бросил последнюю лопату земли, приобнял маму и поплёлся домой. Варя потащилась следом.
- Серёгу Лара убила! – громче повторил Данька.
И тогда мама оглянулась.
- Мы знаем, - только и сказала она.
***
На поминки Даня не пошёл – сил не было. Во рту разливалась противная горечь, глаза жгли горячие, злобные слёзы, а в горле столкнулись друг с другом вопросы, ответы и восклицания, напрочь перекрыв дорогу воздуху. Забившись в заросли у реки, мальчик мог лишь всхлипывать, чтобы унять боль. Когда, наконец, успокоился, то услышал рядом чьи-то шаги. Глаз не открыл – не хотел никого видеть.
«Все они одинаковые. Знают. Видят. И продолжают молчать!»
- Я тебе очень соболезную.
Голос был знакомый – Маринки Лебедевой. Девочка присела рядом, положила теплую ладошку Даньке на плечо. Данька дёрнулся, но руку не отбросил. Его вдруг прорвало всей накопившейся в груди правдой, и мальчик, запинаясь и проглатывая слова, выдал Маринке всё, что было на душе. Та лишь молча кивала, не перебивая и не поддакивая. А когда слова кончились, когда Данька замолчал, обняла его.
- Я давно это поняла. И все остальные тоже. Просто… Лара что-то делает с нами. Со всем Народным, понимаешь? Люди боятся её, никто не может сопротивляться. И уехать – тоже.
- Серёга мог.
- Разве? Он попытался, и… Сам видишь.
Данька задумался на секунду.
- Ему не хватило нитей.
- Что? – не поняла Маринка.
- Ничего. Спасибо… что поддержала.
***
Чтобы клубок заплести, долгий да горький год понадобился. Данька вязал: новые нити создавал, старые укреплял. Людям помогал, друзей заводил, с обидчиками мирился. О нём говорить стали, и чем больше – тем светлее лица людей становились. Там, где Данька появлялся, будто теплее становилось, дышалось легче. Мальчик чувствовал, как в груди солнце разгорается. Нити теперь сияли – казалось, можно различить их тихое гудение в воздухе, будто это высоковольтные провода.
Лару он за год всего раз видел. Заметив Даньку, она перешла на другую сторону улицы. Проходя мимо, оба остановились и повернулись друг к другу, мальчик и старуха. Синие глаза Лары, не моргая, буравили Даньку неподвижным взглядом. Мальчик не испугался.
- Ты – мёртвая. Никто тебя не любит, никто не хочет быть рядом. Почему ты продолжаешь мучить нас?
Он говорил тихо, но Лара услышала всё, такая вокруг рухнула тишина. Рот старухи растянулся в широкой ухмылке, а потом раскрылся ещё шире, ведь был это не рот, а голодная пасть.
- Я – смерть! – прохрипела старуха. – Это вы – мертвецы!
Данька ей под ноги плюнул и прочь пошёл. Знал, что время ещё не пришло.
***
Как справили год по Серёге, Данька из-за стола поднялся, на улицу вышел. Звёзды над Народным сияли как всегда – холодно, отстранённо, бесстыдно. Им дела не было до людей, до огромной русской страны, до посёлка, затерянного где-то среди необъятных просторов, до почти уже взрослого, но такого маленького человека, в небо глядящего. От этого Даньке легче стало.
«Все мы значим так мало, и так много. Планета – просто спутанный клубок нитей, на которых люди держатся. А у Лары нет ни одной. Её не должно быть».
За его спиной скрипнула входная дверь. Мама стояла на пороге, темным силуэтом в жёлтом свете стареньких ламп. Нервно теребила собственное платье.
- Ты чего здесь?
- Пойду, - потупился Данька.
- Куда это, на ночь глядя?
- К Ларе.
- Не вздумай! – мама сорвалась с крыльца, протянула руки. Данька лишь к калитке отступил – не дал себя схватить.
- Пойду, сказал!
- Ты последний у нас, Данечка, - прошептала мама. – Не губи себя, не лезь к этой…
- Так надо, - мальчик открыл калитку и сделал шаг за неё.
- Ой, Господи, что ж делать-то! – запричитали у него за спиной.
- Что и всегда. Отвернись. Глаза закрой.
Сначала сказал, а потом понял, как больно и глубоко ранил маму. Данька сам себе удивился – ведь никогда раньше жестоким не был! Обернувшись, мальчик бросился к маме, обнял её изо всех сил своих.
- Прости, прости меня! Это только страх, страх говорит, ничего больше, мам! Страх – её оружие, мне бояться никак нельзя. Я вернусь, мамочка, я утром вернусь! И ты больше не будешь плакать.
***
Когда он к дому подошёл, Лара на крыльцо вышла. В сумерках можно было различить только черный силуэт, укутанный в шаль, да сверкающие льдом глаза. Данька навстречу шагнул, старуха не отступила. Их разделяли теперь лишь три ступени старого деревянного крыльца. Мальчик чувствовал, как опутывают грудь нерушимым доспехом сотни сияющих нитей.
- Ну? – проскрипела Лара.
- Я здесь.
Она повернулась спиной и в дом побрела.
- Заходи, коли пришёл.
Данька последовал за Ларой. Дверь за его спиной захлопнулась, и двор погрузился в тишину.
Стены, скудно освящённые флуоресцентными лампами, тянулись бесконечно. Лара шаркала, как ни в чём ни бывало, а вот Данька поражался всё сильнее с каждой секундой. Не могло в небольшом домишке быть такого длинного коридора, ему просто некуда было бы поместиться! Вместо обоев на стенах и потолке висели приклеенные фотографии Народного. Вот дети в школу идут – Данькины друзья в том числе, а вот рабочие новый корпус больницы строят. Вот продавщица тетя Люба в камеру улыбается, вот алкоголик Валера под одинокой берёзой спит. Вся жизнь посёлка вращалась спиралью на этих стенах, уходила куда-то вглубь логова Лары. После первых десяти минут ходьбы Данька заметил, что фотографии тускнеют, а люди на них становятся ему незнакомыми. Когда стали попадаться черно-белые картинки, мальчик понял:
- Это история Народного?
- Моя история, - бросила старуха. – Смотри внимательнее. Люди, жизни, моменты – всё здесь вращается вокруг меня. Я – ось Народного. Думаешь, просто так остальные терпят? Решил, что особенный? Дурак.
Данька смолчал. Он видел, что черно-белые фотографии тоже подходят к концу, сменяются картинами. Дом тоже менялся – исчезли лампы, сменившись сначала коптящими светильниками, потом – факелами; фанера на стенах превратилась в доски и брёвна. Пол под ногами старел с каждым шагом.
- Поколение за поколением, - продолжала говорить Лара. – Семья за семьёй. Все они поклонились мне, все согласились с моим владычеством. Потому что я древнее, чем человеческий род. Я была здесь раньше вас. Это – моя земля.
Голос её отдавался эхом в холодных стенах пещеры. Теперь вокруг тянулись первобытные письмена, сменяющиеся наскальными рисунками. Данька их едва различал – света не оставалось. Наконец, старуха остановилась и обернулась. Подняла руки к потолку грота. От земли поднялись несколько сгустков серого цвета и медленно закружились где-то в высоте. Даньке от их света не по себе стало – он глаза резал, думать мешал, забивал уши хором невнятных шепотков.
- Это – моя земля, - повторила Лара. – Поэтому людям приходится платить. Им не уйти отсюда.
Свет вспыхнул особенно ярко, осветив пещеру. Мальчик и старуха стояли на небольшой круглой площадке, а вокруг раскинулось черное, неподвижное подземное озеро. Странные огни не отражались на его поверхности. Стену за спиной Лары украшал единственный, но гигантский, гротескный рисунок: фигуры людей, преклонивших колено перед уродливой волчицей. Она стояла на двух лапах, глядя на сияющий шар в протянутых к ней ладонях, и довольно скалилась.
Данька сжал кулаки.
- Тебе жертвуют детей?
- Раньше – да! – прокаркала старуха. – Теперь сама беру. Ни алтарей, ни поклонения не прошу боле. Приспособилась. Вам – только не мешать, понимаешь? А за то – урожай, за то – покой, за то – деток множество!
- Чтобы половину ты жрала.
- Только первенцев, - оскалилась Лара. Она менялась на глазах – росла ввысь, руки и ноги удлинялись, превращаясь в когтистые лапы, а морда вытягивалась, сверкнув белизной клыков. – И тех, кто сам лезет! Прямо как ты!
Данька выбросил вперёд руки. Нити рванулись к Ларе, хлестнули её кнутами, обожгли огнём. Волчица огрызнулась, серый свет вверху вспыхнул ярче. Тварь бросилась на мальчика, но прикоснуться к нему не смогла – отпрянула от нитей, стянувших всё тело Даньки. Он ударил Лару по челюсти, и волчицу отбросило на пару шагов.
- Кончилось твоё время.
- Моё время – вечность, - прохрипела она, поднимаясь на ноги.
Огни, отвратительный хоровод, опустились ниже. Данька чувствовал, как мутнеет в голове, как в неё проникает что-то отвратительное – серая гнусь, сибирская мошкара, мерзкая плесень и стеклянная пыль. С каждым вдохом он наполнялся ею, и нити тускнели, теряли узлы. Волчица снова приблизилась – теперь она казалась гигантской, практически заполнившей собой всю пещеру. Да и не была эта тварь волчицей – у неё вообще не было формы.
- Я – абсолютный страх! – произнесла Лара отовсюду. Её голос отражался от стен сотней сбрендивших скрипок. – Я беда, я морок, я пожиратель сердец!
«Пожиратель сердец».
Данька взглянул на рисунок ещё раз. Жертва в ладонях людей теперь стала очевидной. Ноги подкашивались, но мальчик удержался и глубоко вдохнул отравленный воздух пещеры.
- Я заберу и твоё! – прошипела Лара.
- Подавишься, - и Данька, коротко и почти без замаха, ударил себя в грудь.
Его рука, сияющая остатками порванных нитей, пробила кожу и ребра. Резким движением мальчик рванул сердце вверх, поднял над головой – и оно вспыхнуло в серости переливчатым пламенем. Лара вскрикнула, вся сжалась и снова уменьшилась – но осталась волчицей. Данька сделал шаг вперёд. Потом ещё и ещё. Тварь пятилась перед его пылающим сердцем, всё ближе подбираясь к краю площадки. Наконец, отступать стало некуда. Данька сунул огонь прямо Ларе под нос, и та взвыла от боли, а потом прыгнула в воду. Туда же рухнули серые огоньки. Мальчик замер, вглядываясь в темноту воды. И вдруг темнота бросилась на него.
То было не озеро, а сама Лара, тьма, из которой старуха вышла. Она накатывала волнами, окружала и била Даньку, стараясь погасить сердце. Она выла и стонала, она просила и заманивала, она пела миллионами голосов. Она вонзила в мальчишку десятки ножей.
А Данька стоял.
Тьма кружила его по пещере, тьма травила его своей мерзостью, тьма опутала его руки и ноги.
А Данька стоял.
Тьма просила его слезами матери. Тьма хвалила его голосом Серёги. Тьма улыбалась ему улыбкой Захара.
А Данька стоял.
Тьма показала ему то, что нельзя видеть. Тьма рассказала ему то, от чего поседели волосы. Тьма соблазняла его тем, чего нельзя получить.
А Данька стоял.
И тогда тьма вонзилась в его пылающее сердце, чтобы погасить терзающий её свет. Но Данька стоял, и сердце лишь вспыхнуло ярче. И не стало тьмы, потому что не могла она преодолеть свет. Рухнул дом Лары, обрушился коридор, завалило выход из пещеры, стали сыпаться её своды. Больше не было над Народным злобной волчьей власти. Перестали пропадать дети, прекратили плакать родители. И никто больше не боялся, никто не молчал, и все добрым словом Даньку поминали.
А Данька стоял, в глубине подземной, над пересохшим озером тьмы, под растрескавшимися сводами грота. И пылало в его руке неугасимое мальчишечье сердце.