Данил
Ну попробуй, опиши это на нескольких страницах. Первая любовь, первый поцелуй, рисовал мои портреты на листах в клеточку и тайком от всех передавал мне их вечером, Данил меня любил, я любила Данила, бродили по полям посадкам улицам за руку и говорили, говорили, говорили, а о чем – ни одного диалога не вспомню, Данил художник, я писательница, я уехала снова в свою почти-Москву, он остался, звонки по скайпу, переписки в аське, все и так знают, что мы вместе, а мы почему-то скрываемся, зато на новый год были уже совсем парой, и как это было по-взрослому, проводить рукой по его спине, проходя мимо, и зачем-то еще постоянно на него ругаться, не то что в начале, в начале – мы играли в шарады на спортивной площадке посреди поля, и когда загадывали слова друг другу, стояли долго напротив, в глазах смех и смущение:
– Я не могу думать, когда ты на меня так смотришь, – улыбается, наклоняется к уху, щекотно, сердце скачет, загадывает слово – киваю, иду показывать, а он подсказывает со скамейки, как лучше – а я ни одного слова не запомнила.
Началось не с этого. Началось с аськи, друзья друзей, знакомые знакомых, приезжайте в центр, начало лета, мы нарядные, они на бээмиксах, мы делаем вид, что вовсе не пялились на них все прошлое лето. Они подъехали и пошли за нами, и шли за нами, и целое лето ходили за нами – мы стали компанией, мы стали “Куда пойдем завтра”, а не “Пойдем ли куда-то”, единое целое на десять человек, а иногда на пятнадцать, встречаемся в девять на фонтанах, кому нужно – тот и приходит, каждый день наряжаешься и каждый день знаешь, что он точно придет. И потом уже – опережали толпу и уходили вперед вдвоем, разговаривали и разговаривали, плечом к плечу словно случайно шли, от каждого прикосновения – радостно. И ночевка, мы остались на ночевку и всей толпой встретили рассвет, и не было никакого алкоголя, а были все те же шарады, юлина квартира, дурачились, включали кино, пытались спать на полу, пошли встречать рассвет, он потом рассказывал – ты спала в той же комнате, и я не мог спать, на тебя смотрел, какая красивая.
Лето заканчивалось еще не критически, но уже почти, конец июля, мы впервые встретились только вдвоем, в шесть у больницы, шла и вспоминала, как правильно ходить, и думала, ничего себе, иду на первое свидание. Даня – свой и что мы друг другу должны рассказывать, все и так понятно, ушли в сторону поля, дошли до старого пруда, держались вроде бы за руки, но может быть в первый раз не держались вовсе, к девяти на фонтаны с разных сторон улицы, чтобы никто не догадался, а не то – что?
Еще жарко и солнечно, каждый вечер гуляли по старым дачам и по проселочным дорогам, пахло земляникой, но земляника уже сошла, губы сохли от солнца и от волнения, и мне в ту неделю снились поцелуи, и каждый раз ощущения во сне разные, и как это – целоваться? И снилось совсем не то, во сне поцелуи были тверже, четче, как дружеские объятия, как по плечу похлопать, ну как же люди постоянно целуются, как сократить расстояние между нами так сильно – до поцелуя, стояли в обнимку долго, и оба боялись, признавались же раньше друг другу: я еще никогда не. Четырнадцатого августа – слов не запомнила, но запомнила даты, за два дня до пятнадцатилетия – пора уходить, отодвинулась – стой, притянул обратно и мы поцеловались, и мы стояли и целовались, вокруг березы и солнце через них, и поцелуй – теплый и мягкий, совсем не как во сне, и назад шли как с огромным секретом, и сердце билось, целое лето билось сердце и было в груди щекотно.
И я уехала, родители убирали вещи в машину, Данил был рядом, просил сыграть на гитаре, я отказывалась, обнимались на прощание при родителях, в дороге хотелось разрыдаться, в дороге чувствовалось, как что-то больно рвется, вернемся же через месяц на бабушкин день рождения, что ты, хорошо, что мы переехали, здесь разве есть будущее и разве есть работа для родителей и разве куда поступишь.
В сентябре тепло как летом, ходим в футболках, паутинки в воздухе, зелень на деревьях, небо пряно-голубое, с дороги – сразу к нему, сразу на дачи, целовались смело, и в первый раз он засунул ладони под мою футболку, щекотно и страшно, как перед первым поцелуем, но еще в тот же день сказал сначала первое настоящее признание в любви – шли вдоль посадок, здесь уже листья желтые, остановился, выдохнул:
– За эти 25 дней я понял, как сильно я люблю тебя.
Конечно, дней было 25, бабушки день рождения, начало восьмого класса, приехали всего лишь на выходные, и ничего из них кроме этой прогулки не вспомнилось, а дальше дистанция увеличилась, до осенних каникул не 25 дней, а два месяца, звонки и переписки, хорошо, что интернет уже изобрели.
В перерывах между встречами я все ломала. Не помню ни слова, но слова были обидные или злые или с угрозами расставания, все не так, ты делаешь все не так, я не могу так, он извинялся и признавался в любви, вот в чем дело, я выжимала из него любовь и признания, а потом я его бросила, по скайпу или по переписке, как же он меня раздражал чем-то, не помню названия этого.
Затем появился Рома, а затем Рома пропал, но Рома – отдельная история. Этот абзац – это ссылка на Рому, вот что, это гипертекст, ведущий в следующую главу, но пока уходить рано.
Мы расстались из-за меня и из-за Ромы, как-то по скайпу или по переписке и между делом, он был далеко, и я была далеко, и расставание казалось игрушечным, и до лета было так долго, а весенние каникулы – крошечные, ну и пускай смотрит грустно, мне-то чего.
Новым летом он караулил у моего дома, он мне писал, подруга мне звонила и просила поговоритт с ним – он убивается, он грустит, он тебя правда любит, не видишь что ли. Я вышла поговорить и мы помирились в тот же вечер, мы снова стали встречаться, и впереди целое лето, и все уже давно в курсе, можно уходить от компании и оставаться вдвоем, можно целоваться целый вечер и засовывать руку под футболку, уходить гулять все равно в поля и посадки и на старые дачи, попали под ливень, застряли под козырьком крошечного дома с заколоченными окнами, и целовались там, и никак дождь не заканчивался, ну и пусть, и хорошо даже.
Он стал грубым. Он повзрослел, но никто не готовил меня к тому, что мальчишки взрослеют и становятся не совсем собой. Что им нужно говорить другие вещи. Что на их слова иногда лучше не обижаться. И особенно – что нужно перестать их обижать.
Каникулы осенние, зимние, весна – какая весна, на улице снег, бабушку положили в больницу, а кот и собака остались, я приехала в одиночку на неделю следить за домом и за бабушкой, восьмое марта, половину недели выходные, половину прогуляешь, не страшно. Приготовила впервые в жизни пасту, как готовила мама, с курицей и грибами, но забыла соль и получилось совсем не вкусно. Темнеет рано, дом в тенях и скрипах, в темноте дома страх парализующий, цепкий, ночевала у подруги, но главное – успеть вернуться из больницы и собраться и убежать из дома до первых сумерек.
И мы ночевали вдвоем, и должны были впервые заняться сексом, но мне было страшно, от страха крутило живот, заставила его даже надеть наушники и уйти в дальнюю комнату и дверь закрыть, но так не сработало, дело же не в животе, а в страхе, целовались и спали в обнимку, и ничего больше, и было обидно за это всегда, и в ту ночь, и в следующую, и следующим летом – может быть иначе мы бы не расстались? – и еще через пару лет, когда мальчик был другой, любовь была другая и совсем дурацкая, вот бы тогда сложилось.
Собиралась домой – внутри скреблось до рыдания, в этой вот комнате в этом месте мы с ним стояли в обнимку, а теперь приехали родители и мы уезжаем в почти-Москву, и эта неделя кончилась насовсем, и все хорошее, из чего она состояла, остается в этом лев-толстовском марте, а мы уезжаем, уезжаем, уезжаем – нужно же учиться и думать про будущее, думай про будущее, думай про будущее.
Вообще-то была весна, ну что за весна – март. Слякоть и серость, и мы снова ругаемся, апрель, нет повода приехать и впереди майские. Я приехала коротко, взяла обратный билет на ранние даты, чтобы сделать дела в городе, и уезжать опять было ужасно больно, и потом тоже казалось – если бы я тогда не уехала, если бы мы поговорили вживую, если бы это было хорошее воспоминание о майских праздниках, продленное еще на несколько дней.
Но это было еще в начале майских. А в конце майских мы расстались. Двадцать пятого мая, у него последний звонок, я звонила и что-то хотела, он отвечал грубо, я злилась, я предложила расстаться, он согласился и он перестал отвечать, он перестал отвечать, он перестал отвечать.
А летние каникулы все равно наступили. И я все равно приехала. Он превратился в нового и другого человека. Он при всех мне грубил, и я злилась до крика, можешь, пожалуйста, просто поговорить со мной обо всем, поставить нормальную точку? Пожалуйста, давай встретимся вечером у больницы. Я ему звонила. Я приходила нарядная по вечерам, когда он должен был прийти. Я была хуже Пашки. Все знали про мою любовь к нему, про ее невзаимность, несуразность, громкость. Мы гуляли каждый вечер толпой, и он меня избегал, нарочито, перебегал в другую часть компании, пересаживался на новое место, отворачивался и не отвечал. Хотелось его трясти за плечи:
– Верни моего Данила!
Кажется, я и трясла однажды, наверняка пьяная. Тем летом мы часто выпивали. Я впервые попробовала водку на свой день рождения, он протянул мне пластиковый стаканчик, я выпила назло залпом, мне сорвало крышу, я кричала на него, он убегал, не помню, было ли нам смешно.
Тем летом я прыгнула с тарзанки в Дон ему назло – руки сорвались над небольшой глубиной, не страшно. Тем летом мы с подругой напились водки где-то в поле во время грозы, а потом позвали бывших одноклассников гулять в центре, а потом заявились все вместе к своей компании, было смешно, и пошли вы к черту, мальчики.
Я была озлобленной, дикой, шумной, нарочито-пошлой. Ощущалось, что все происходящее – не взаправду, и можно творить любую ерунду, потому что после можно будет проснуться. Никто, кроме тебя, не видел твой сон.
И еще постоянно было больно. Боль ныла, кололась, тянула вниз, хотелось прилечь и сжаться. Время шло мед-лен-но и больно, сколько там еще до вечера, невозможно же. Я прочитала шестнадцать книг за месяц, потому что подруга дала мне свою электронную читалку, и еще потому что как только книга кончалась, я начинала новую, чтобы поменьше оставаться в реальности.
Но спать я ненавидела тоже, потому что после сна приходилось просыпаться. Воспоминание о расставании всегда подгружалось последним. Я вставала в хорошем настроении, а потом меня припечатывало этой мыслью, и хотелось скукожиться, завыть, спрятаться, нажать на какое-нибудь ускорение времени как-нибудь можно же с этим что-то делать неужели мне придется прожить весь этот день и вечер и уснуть и затем еще повторить это завтра, и опять, и опять?
Я не ладила со временем. Я строила планы, как через него пробиться. Ведь если время – это конструкт, то прямо на этом месте мы стоим с ним, обнявшись, он проводил меня до дома, в этой самой точке, просто подумаешь – другое временное пространство.
Реальность делилась на “до / после”, каждое действие связывалось с расставанием, привязывалось к расставанию.
Я впервые еду купаться с тех пор, как мы расстались.
Я впервые подкачиваю шины велосипеда.
Я впервые еду в магазин с бабушкиным списком для продуктов.
Как же это было больно, каждый раз больно, тоже мне, первая любовь, тоже мне.
Я впервые уезжаю из поселка с тех пор, как мы расстались.
Мама сказала возвращаться в город.
Это пытка, мама сказала, это глупость. Пытаться забыть человека и каждый вечер видеться с ним.
Я уехала, город был пустой, жаркий, никчемный. В городе я рыдала в рандомные моменты, когда что-то напоминало о нем (о нем напоминало почти что все).
Каким дурацким вышло то лето.
Через пару лет мы разговорились. Он обратился ко мне вежливо, почти мягко:
– Как ты? – и добавил глупое – не чужие друг другу все-таки люди.
Мне было стыдно подходить к нему при наших друзьях. На мне горело все это унижение от расставания. Мне было стыдно за все крики и попытки добиться его ответа, и еще стыдно за то, как больно мне было – так больно, что они все все видели.
Однажды, уже на каникулах после первого курса мы отстали от компании, и долго говорили о чем-то, и поцеловались. И он проводил меня до дома, и мы бродили вдвоем, и начинало светать, и проще было представить, что вокруг стоит первое лето, и целоваться тоже немного страшно.
Подруга писала – ты с ума сошла?
Мне было стыдно, что она нас видела, и что мы сбежали, не попрощавшись, и что это все было точно плохой идеей.
Следующие два года мне ненадолго, всего на одну неделю в году, в конце весны или в начале лета – казалось, что все следующие любови были неправильными и ненастоящими, и я смогу быть счастлива только с ним, и смогу любить только его, и вообще – разве такая история могла закончиться?
Но она закончилась, потому что я не знаю продолжения. Вроде бы он женился и вроде бы развелся. Вроде бы работает взаправду художником и вроде бы живет в Петербурге. Вроде бы отрезал себе палец, но его вроде бы пришили. У него вроде бы была выставка и вроде бы есть работа. Друзья мне о нем почти не рассказывают. И я стесняюсь спрашивать. Словно поймают меня на чем-то. Поймают на:
– Марин, ну сколько можно, столько лет ведь прошло!