Дань - Свет очей моих

Ястреб в синем небе закричал, и с воздушным торжеством на солнцепёк вышел Душенька с замиранием сердца. Он по дороге в деревню старую заехал, и Рафик все слёзы ему в плечо выплакал, за рукава и штанины держал — не отпускал. Но всё же не удержал — он явился на встречу с милым.

За ним из колымаги вывалился Секбек, вытянулся, с усладой оглядел знакомые просторы и вместе с Душенькой глаза к хану обратил. Строго и сурово держалась его чёрная фигура у дверей во дворец, но тяжёлые брови жалостливо изогнулись… Того и гляди — влагой поблескивают очи.

Но омрачён миг встречи двух влюблённых, ибо недоверчивый лик старого князя всё портит.

Хромая, князь из телеги вылез и с сыном поравнялся, зыркнул издалека на хана, как на врага злейшего.

Душенька же невозмутимо двинулся навстречу, решив предстать пред суженным в полной красе дорогих нарядов и вышитых узоров.

Ведь он не просто крестьянин теперь, а княжич, почтенный и желанный жених…

Ноги земли не ощущали, а грудь воздух не могла поймать, пока он шёл всё ближе, шаг за шагом.

И остановился впритык. Замер, вверх глядя, едва-едва с душой в теле.

Хан пред ним такою сладкою тоскою был переполнен. Казалось, вот-вот ухватится и к груди прижмёт тесно-тесно, скорее внутрь унесёт, зацелует неистово, словно обворожённый.

Но нельзя было так… Во дворе и при отце…

Душенька смял губу свою, тоже вынудив себя держаться.

— Здравия желаю, — чрезмерно доброжелательно выдал хан и руку неуверенно подал князю,. — Князь Моддичат, я о тебе наслышан. И помню, что мы мирно прежде землю… Поделили. Я не хочу быть тебе врагом. И надеюсь, что мы и впредь будем в мире и согласии.

— Мы все понимаем, к чему всё клонится. Нечего распинаться у ворот. - Буркнул Моддичат.

— Ты прав, — кротко согласился хан и быстро через плечо приказал слугам готовить покои и разбирать вещи из колымаги. — Прошу, за мной, в зале всё уже готово. — И ладонью пригласил за собою. А затем на Секбека, следом увязавшегося, зыркнул, но не стал гнать.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

Вскоре все были в зале.

Душенька, к тоске обоих сторон, сидел подле отца напротив своего избранника, и непреодолимая равнина столика их разделяла.

И в воздухе витали осторожные, как шаги по трясине, разговоры…

Ведь предстояло хану с князем обсудить и сотню раз оспорить, как Душенька править сможет из стен его дворца...

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

Когда вечернее тепло рвалось сквозь слюду(из этого материала делали стёкла в окнах) и огоньком пригревало кожу, Душенька услышал тихий шорк за дверью. Без стука.

Сердце лёгким волнением зашлось, и он обернулся.

Тревожная нерешительность… Столь знакомая и родная.

— Жаным, — прозвучало едва слышно. — Позволь войти?

— Входи, свет очей моих, — расплывшись задорной улыбкой, протянул ласково юноша. И хан вошёл. Как деревянный. Ломано и неуютно, сбив плечи в напряжённую раму. Но всё это смахнулось, стоило им друг другу в глаза поглядеть.

Обсидиан прикрыл дверцу и в тот же миг они в объятия друг друга влетели. Душенька вцепился в плечи его, словно утопающий — за скалу, жалобным скулежом изнылся, прижимая милого к себе до невозможности дышать. Хан же, едва дыша дрожащей грудью, смазанными поцелуями покрыл всю голову его. Настала их услада душ. Болезненная и ненасытная.

— Я тосковал, — шепнул порывисто хан, перстни в волосы русые вплетая, когда пресытился он поцелуями. — И мне не верится даже сейчас, что это не сон…

— Не сон, — увещевал же Душенька, млея и обмякая в его руках. — А явь.

— И раз уж явь… — руки хана неожиданно, но мягко отстранили Душеньку. Княжич поднял голову, чтобы зреть лик милого. А тот был грустной истомой преисполнен. — Скажи мне, Душенька, как пожениться нам, коль мы из разных вер? Мне нельзя отрекаться от своей, оттого всё подорвётся… Но я и лишить тебя твоей веры не могу.

— Ты очень добр, — вздохнул молодец и прядь из кос выбившуюся заправил за ухо хана.

Да нежным касанием разнежил до жалобно заломленных бровей. — Я рад безмерно, что ты мою веру уважаешь. И я твои терзания облегчу: я могу и дальше втайне веровать в своё, но для других как будто бы отречься… Я ж прежде так и делал… Когда в гареме твоём был.

— Я знаю, жаным, но мне человек твоей веры рассказал о союзах… Не позорно ли тебе будет быть моим мужем пред Аллахом, но в глазах Бога своего не быть мне им?

Душенька легонько рассмеялся, хана изумив своим весельем.

— Неужто ты на пьяну голову забыл, как я твою похоть утешал? Я всегда был слаб к сладострастию. Уже не раз в таком каюсь. Но, быть может, Господь поймёт нас и простит?

— Нельзя ли разве поженить нас по твоим обычаям? Втайне. За закрытыми дверьми. Просто, чтобы ты жил с уверенностью в нашем союзе?

Княжич хмыкнул, повис на шее крепкой, в глаза заглядывая.

— Можно, конечно же. Пригласим воспитателя моего, Диамкея… И будем женаты.

— Я также про наследников хотел тебя спросить…

— Я измен не приемлю! — сразу заявил Душенька с кривой ухмылкой, вещая уж слишком ровно для таких угроз. — Надо было раньше наследников заводить! Ну, или пусть чудо Господне случится, и он нам дитя подарит.

Пускай избранник ему и слова вставить не дал, Обсидиан вздохнул с лёгкостью такой, словно избавился он от всех бед мирских и приблизился к безмятежности прекрасных садов.

Так что он сгрёб в охапку Душеньку и в пару шагов повалил его на тахту, собой придавив, задавив хохот его и утешив несчастную душу свою.

— Тогда килим(калым, выплата семье невесты при предложении о женитьбе) князю отдам. И ты затем ко мне со всем торжеством приедешь. — Шептал он бережно своему трепещущему избраннику, — не побоюсь я теперь неприятия ничьего… На всей земле я лишь тебя желаю…

Сладкими, приятными словами разнеженный, Душенька глаза раскрыл на потолок и тут же воспоминаньем омрачился. Губу поджал, пальцы в смольны волосы запуская.

— А знаешь, какую можно хитрость выдумать? — спросил загадочно Душенька, но без лукавого тона. — Вот я же ведь наследник могучего и неистового князя Моддичата? Его «Ангелом смерти» за что-то же величали?

Обсидиан над юношей приподнялся, непонимающе кивая.

— Так стало быть, я и жених-то очень желанный?

— Разумеется.

— А ведь и получилось так, что у князя не оказалось дочерей — есть только сыновья? Ведь так? Женить особо некого, пришлось отдать меня, чтоб помириться окончательно. А раз уж я такой особенный, то я не дёшево даюсь. Значит, надо расплатиться чем-то очень ценным и сокровенным… Гаремом, например?

Очи хана широко раскрылись от осознания. Душенька же ехидно улыбался, словно обдурил весь мир в три шага.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

Уж скоро по обычаю всё сделано было.

Девицы все в телегу сели, рыдая. Но только вот от радости, когда к ним хан явился с вестью, что воротит их домой.

И только одна глотала горький ком в горле, силясь осознать беду, что с ней случилась.

Дочь лихого хана… Завидная невеста… Металась, словно бабочка в луже, старалась ухватиться за крепкие плечи хана, что к ней был бесконечно холоден. Никакие уловки не имели смысла. Никакие уговоры, договоры и обольщения.

У неё было преимущество, она росла в гареме, при умной, хитрой матери, что научила её простой истине — владеешь сердцем хана — владеешь этой жизнью.

Но где она теперь?

Она совсем несуразный подарок - обмен…! Обмен на мужчину. Пусть и благородного происхождения.

И знакомые дали растворяются в синеве. Она едет на чужбину. В места, где не слыхали про Аллаха, где не пахнут маслами и благовониями покои.

Где ей не место.

И весь путь никто её не трогал, не окликал, чтобы поднять взор её опустошённых глаз на себя. И благо.

Ей не хотелось ни на кого смотреть более.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

Русский терем не сравнится с изяществом ханского дворца.

И в этом тереме она была одна.

Стоило приехать к княжеству, все девушки чуть из колмыги на ходу не повыпрыгивали. Без жизни в очах она смотрела, как их встречают люди. Как плачут старые женщины, как кисло щурят грустные глаза мужчины. Как скромная девица из харема в слезах бросается на шею к юноше, который её чуть ли не на руки берёт.

Тогда ей стало ясно всё. Досадой горькой изломились её губы.

Всех рабынь хан освободил. И их ждали домой родные, услышавшие слух.

Но Бану никто не ждёт. Иначе то - позор, который омывается лишь только кровью. Если б хан вернул её отцу — была бы новая война в измученных степях.

Отцу этот бой не вынести бы было. Молодой и талантливый Обсидиан смял бы его, как лист.

И оттого приходится сжать зубы до боли и принять свою гадкую судьбу.

И прожить всю жизнь пустоцветом.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

Ночи в слезах минули, и старый князь велел чернавкам привести её в зал.

Совсем ничего не разумеющая, встала она в проходе, безразлично разглядывающая двух мужчин. Тот, что был моложе, улыбкой озарился. И к князю обратился, радостно что-то вещая. Бану из гордости не учила русский, и сейчас лишь отдалённо могла понимать смысл пары фраз, что говорили ей чернавки, когда за ней ухаживали. Не более того.

Исступление прервало прикосновение. Незнакомец молодой ловко с кресла встал и рядом оказался, за руку беря. Теплом от безразличья избавляя…

Бану глаза подняла на очи ясные и светлые, как небо. И слов его не поняла, но только тон елейно протянулся в воздухе, который в миг стал чище и прозрачнее.

— А брови соболиные… — мечтательно протянул молодой сосед князя Моддичата да решительно кивнул, — и думать нечего: женюсь!

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

В ханстве в это время торжествовала свадьба.

Легенда о дорогом перемирии стала объяснением такого праздника, и больше всех кутили те, кто знал, что это всё обман. Пил до беспамятства Секбек на пару с ханом, и Душенька, наперекор всему, с открытым лицом восседал вместе со всеми за столом, легко мог понимать татарскую речь, всем на удивление и потеху.

И мулла Джей, их женивший, айран пил с тяжестью, гадая, как всё к этому пришло и какое зло их ждёт.

Хан на свадьбу не скупился, и в течении дня всех развлекали музыканты, танцовщицы и лихие всадники на скачках.

А когда склонилось время к ночи, пришла пора для молодых уединиться. Все гости, коим можно было бы зайти в эти покои, вышли. Секбек ехидно ухмыльнулся, оставшись и оглядев опекуна молодого жениха, да полутатарина, возившегося в углу. А опекун седой, воровато оглянувшись, из рукавов по свечке вынул и вручил Душеньке и Обсидиану. Свечки кроткими огоньками замелькали в тишине начавшегося таинства.

Рафик Секбеку вручил второй венец, и оба они вознесли их над головами брачующихся, одетых в простую рубашку и халат. И свидетелями безмолвными стали, замерев, словно статуи.

Сначала поп, шепча, таясь от всего мира, вопросил о покаянии и согласии. Оба покаялись, без точных тонкостей, а затем согласились.

И Диамкей стал читать венчальную молитву. Быстро и тихо. В свете свеч волнительно горели глаза княжича, дрожала восковая палочка в руках у хана.

Их кольца были молитвой освящены. И в тайком взятый кубок разлили им вина — на двоих. Душенька пригубил и передал хану. Тот замешкался, любуясь светом восхищённых глаз, но, опомнившись, отпил тоже. Жаркая горечь и сладость смешались. Такова будет она — их общая судьба. Со всеми радостями и невзгодами.

Забрав кубок, священник их с крестом обошёл. И вновь молитву прочитал. А как закончил — поднял глаза на молодых своих и дал напутствие:

— Брак сей не люди сочетают, а Бог. И теперь пред ним долг ваш — беречь друг друга в этом Вавилоне иноверия. Береги, хан Обсидиан, нашего княжича. И ты, Душа, о супруге позаботься. Будьте счастливы, дети мои.

И с этими словами завершилось венчание. Ушли все: тоскливо, хитро и задумчиво, оставив их одних.

Тишина и прежде была, но сейчас совсем ничего её не разгоняло. Только огонёк на свечах тихо фыркал.

Душенька осторожно взял свечи и отнёс их к столу в отдалении, поставил их таять потихоньку. И легко сумел расслышать, как сзади к нему подошли и за живот обняли, ласково и неосязаемо.

Княжич в руках его перевернулся и на носки привстал, чтобы губ коснуться, руками голову его объял — не захотел отпускать. И вся неловкость испарилась от сладости поцелуев.

Они повенчаны. Они мужья в глазах обеих вер. От осознания слегка покалывает руки, а душе в груди так тесно.

Лаская чужие уста, хан осмелился на желанное: сложил ладонь свою на шею Душеньки, провёл со всем бережным теплом к ключице, отгибая ворот. И сладкий тихий вздох поймал устами.

Так безукоризненно ощущалось каждое прикосновение. Так правильно… Хан большим пальцем провёл по линии ключицы и вниз лицом спустился, чтобы губами коснуться уязвимой кожи. Чтобы услышать новый вздох польщённый, чтобы по новой ощутить тепло любимого.

Душенька ласкам навстречу подавался, пока в телесах завязывалась страсть. Скользил по плечам милого руками, пуская потихоньку голос в каждый услаждённый вздох.

— Щекотно, — поёжился он, когда волосы хана невольно шею потревожили. А властитель упивался чередой поцелуев по плечу, которое он оголил, до предела растянув ворот.

Целиком и полностью теперь Душенька был его. По воли своей, по благословению всех сторон…

Вино хмельное, испитое из семейной чаши, сравниться не могло с тем, как дурманила его мысль о вечном союзе.

Исцеловав всего, хан вскоре Душеньку на постель пред собою усадил. И под полы рубахи влез руками, оглаживая плотные бока и рёбра, щекоча, дразня. И быстро снял её, блику злата изумившись. Душенька, словно очарованный, на груди крест поправил без раздумий. А затем опомнился и снял его. Ухмыльнулся.

— Пускай это уже не прелюбодеяние, но Господь будет к такому не готов… — усмехнулся он и руки протянул, чтобы халата пленительно коснуться. Обвести края ладонями и пояс развязать. Обсидиан, дрожь перетерпев, вздохнул и позволил одеждам с плеч сползти. Впервые показал себя целиком. Свои боевые и учебные шрамы. Душенька без раздумий приник к груди его с поцелуем, поверх сердца колотящегося оставил след. И ниже. Ниже. К животу. Мимо пупка. Хан уже сходил с ума.

Но он лишь за плечи княжича взялся, не решаясь сделать что-либо ещё.

И тот вёл сам, хана до конца оголяя и приглашая сесть подле.

К свадьбе хан готовился основательно. И потому масло давно ждало своего часа в покоях.

Обсидиан, словно в бреду, боязливо коснулся Душенькиного лона, устроившись между гостеприимно разведённых ног.

В их прошлый раз Душенька показал ему наглядно, как это делается. А сейчас ему самому предстало обязательство показать свою заботу и любовь. Оттого он осторожно, но отважно продолжал касаться избранника. Читал, словно книгу на полузнакомом языке. Водил пальцем вдоль строк, стараясь обратить внимание на все важные моменты.

Душенька оглушал тихими стенаниями своими, они были громче рёва легиона, громче всего мира. Два перстня хан задействовал, чтобы столь сладкие звуки слышать.

Однако чувствовал он, что не мастерством покоряет супруга своего. Тот млел и таял под ним, от мелочей сущих задыхаясь.

И то льстило даже больше безмолвной похвалы мастерства. Ведь значило это безумную страсть и преданность. А это дороже всего. Всей дани со всей Руси.

Когда изрядно он очарованным взглядом налюбовался, пришла пора сближаться. И хан со всею лаской ноги подхватил, оглаживая бережно, на удобство себе укладывая.

Душенька, поёжившись от волнения, улыбнулся в приблизившееся лицо, и вскоре уста его в немом стоне раскрылись. Хан вздохнул, сам вздрогнул, как до упора погрузился в телеса возлюбленного. Неизмеримый жар бушевал огнём под кожей и в прикосновении их чресел.

Обсидиан отрывал от себя по кусочку сдержанность и боязнь.

Ни к чему она больше. Нужно обнажить своё сердце и позволить себе быть не ханом сейчас, а ласковым мужем.

Уста свои он, глаза прикрыв, вернул опять на тёплую шею, ласкал, лобызал, не желая укусить или иначе поранить. Мял, осязал шёлк пылающей кожи меж бёдер, пока Душенька его к себе ногами прижимал.

И ощущал, что тонет в этом меду. Вязком. Липком. Сладком.

И отлипнуть не в силах, пока не насытится.

Он отстранил свои губы, опалил влажный след своим тяжким вздохом и принялся двигаться, сотрясая постель и мир пред глазами любимого. Привстал, чтобы узреть его лик в этом деянии. И снова залюбовался густым румянцем, полным опьянением в его блестящих карих глазах.

Его блаженство приносило не меньшее блаженство самому. Его раскрасневшиеся губы хватали воздух, покрывшаяся испариной грудь часто вздымалась. Обсидиан не жалел ни капли о том, на что пришлось пойти, чтобы очутиться здесь.

В торсе томно тянуло, пока он теснее вдавливался в Душеньку. Пока натягивались тетивой мышцы во всём теле. Хан, ведомый воспоминанием о первой ночи, дланью ласково повёл по плоти мужа своего. Чёткий стон собрал и ласкать активно принялся, за самим собою поспеть пытаясь.

Сердце надрывалось, колышматилось, оплавляя само себя из нутра.

Ни слова с уст их не сорвалось, лишь общий стон на двоих — ломаный, дёрганный, преисполненный облегчающим чувством.

И за горою этой — спуск. Усладиться расслабленным вздохом удалось и тяжесть тела своего, мокрого, ощутить. Вязало славно внизу живота. И манил лик довольного избранника пол собой, который от жара волосы зачесал свои… Да свободной рукой потянулся к плечу, чтобы косу чёрную подобрать и огладить. На устах обожаемых расцвела счастливая улыбка. И сердце вновь заныло, успокоиться не успело… Но заныло от взаимной радости.

Хан опустился в объятья мужа, сцеловал чувство это с уст его и руки под него просунул, навалился и крепко-крепко к себе прижал. В ответ ладони сквозь волосы на лопатки легли, бережно огладили…

— Я люблю тебя, Душенька, — тихий короткий поцелуй в доступную скулу. Силы на нежность к нему никогда не иссякнут… Обсидиан мог клясться об этом. — Буду всем богам молиться о твоём здоровье… Чтоб не настала никогда разлука наша…

— Хворать я не намерен, — ленно усмехнулся Душенька, мякотками пальцев гуляя по спине своего хана и тая в его руках. — И сделаю я всё, что в моих силах, дабы судьбы наши были до последнего сплетены…

За словами этими хан не сдержался снова и вновь в уста Душеньку зацеловал, по всему лицу прошёл устами и утихомирился, когда на бок перекатился с ним.

Ночь покои лунным светом озарила. До конца истаяли церковные свечки бок о бок друг с другом.

А молодые князь с ханом любовь и покой в супружеской постели тихо делили.

И снились им лета, что вместе провести суждено.