Дальше!

«Интересно знать, когда русские прекратят свое наступление, ибо всякое наступление имеет свой конец?» Так рассуждает военный обозреватель «Килер цайтунг». Мы можем ответить на интересующий этого кретина вопрос: наше наступление кончится тогда, когда кончится Германия. Наша цель не Штеттин, не Дрезден, даже не Берлин; наша цель Германия. Мы начали битву за Германию и доведем ее до конца. Наше наступление кончится в тот самый день, когда кончится война, и война кончится в тот самый день, когда кончится Германия.

«Зачем я удирал по льду?» — спрашивает себя немец, которому удалось выбраться из кенигсбергского «котла»: он очутился теперь в данцигском «котле». Каждый день наши танкисты впиваются в толщь Германии. Каждый день наша пехота очищает от немецких войск новый кусок земли. Мы быстро продвигаемся к нашей цели: взять штурмом крупнейший населенный пункт, именуемый «Германией». Вместе с нами идут наши союзники. Они прогрызают оборону врага. Они вышли к Рейну. Я не думаю, чтобы Рейн их остановил: не для того они переплыли моря, не для того перешагнули через Ламанш. Свои семь раз они отмеряли, теперь они режут и режут неплохо. Не будем считать, сколько километров отделяют их или нас от того или иного немецкого города: это не игра — кто кого перегонит, мы заняты делом важнее — мы штурмуем Германию. За шесть недель мы сильно сократили и территорию Германии и ее хищную фауну.

Если бы мы пришли в Германию, как воспитатели фрицев, мы могли бы отчаяться — эти тупицы неисправимы. Но мы пришли в Германию не как воспитатели, а как укротители, и мы радуемся: город за городом замолкают укрощенные. Мы знаем, что в германской армии царит уныние. Передо мной газетка 252 пд, так называемой «Дивизии дубовой листвы». Там я читаю: «Необходимо принять срочные меры против солдат, распространяющих ложные слухи, как-то, что будто бы созван рейхстаг, что Швеция объявила нам войну и т.п.». В конце этой своеобразной газеты стоит: «После ознакомления с информационным листком сжечь». До чего они залгались: они жгут не только архивы гестапо, они начинают жечь свои газеты. У них всё дубовое: и «листья» к «рыцарским крестам», и дивизии, и лбы. Какой рейхстаг может быть созван в Германии? Есть назначенные «депутаты», которые умеют только кричать «хайль Гитлер!» Даже здание рейхстага сожжено первым немецким факельщиком Герингом. Что касается Швеции, то, говоря откровенно, мы обойдемся и без шведов... Но если немцы начали бояться Швеции, значит они действительно обезумели. Это, конечно, не мешает им стрелять: они ведь стреляют не потому, что надеяться на победу, а потому, что им не на что больше надеяться. Ядовитый скорпион попал в железное кольцо. Он еще жалит других. Вскоре он ужалит себя, но это нас тоже мало интересует: мы рассчитываем не на протрезвление фрицев, а на наш артогонь. Скорпион может ужалить себя или не ужалить: так или иначе мы его растопчем.

Мы презираем теперь немцев вдвойне, не потому, что они — побежденные, а потому, что в поражении они еще гнуснее, чем в победах. Эти балаганные шуты прикидываются невинными. Они вывешивают белые и даже красные флаги. Они объявляют себя поляками. Еще немного, и они объявят себя евреями. Немки предлагают свои услуги: они готовы услаждать победителей. Что кроется за этим маскарадом? Звериный страх и звериная злоба. Не от пудры белы лица немецких клоунов — от ужаса, и не румяна на них, а кровь замученных ими жертв.

Они нам низко кланяются. Они до того нахальны, что осмеливаются предлагать нам французское вино и македонский табак. Но кто им поверит? В Глейвитце старый немец кричал: «Гитлер капут», а у него в доме оказалась адская машина: он хотел взорвать русских офицеров. Пусть гады заискивают. Мы будем их обыскивать. Мы разворотим их берлогу.

«Почему нам не выдают мяса?» — отдышавшись, кричат немцы в городе Гинденбурге. Они видят, что Красная Армия не убивает женщин и детей, и они с каждым часом наглеют. Может быть завтра они потребуют, чтобы им выдавали астраханскую икру? Да, мы отходчивы. Да, мы человеколюбивы. Да, мы не фашисты. Все это так и очень хорошо, что это так. Но пусть немцы знают, что мы не простофили, что нас нельзя заговорить, что между ними и нами — море крови, что между ними и нами — все яры, все рвы, все ямы, куда немцы кидали трупы убитых детей. Не человек тот, кто примет детоубийцу за человека! Можно отойти от вспышки гнева, нельзя отойти от ненависти к палачам. Мы слишком человеколюбивы, чтобы забыть злодеяния немцев.

Газета «Фелькишер беобахтер» лицемерно скулит: «На наши мирные города покушаются степные люди. Они хотят завладеть нашими уютными домами, нашими площадями с липами, нашими старыми ратушами...» Можно подумать, что мы ворвались в мирный дом. Презренные комедианты, они забыли 22 июня, они забыли развалины Воронежа, кровь Сталинграда, «жизненное пространство»! Но мы ничего не забыли. Нам не нужны их ратуши, набитые бутылками из-под шампанского и доносами, нам не нужны их дома, все эти мещанские вазочки и подушки, нам не нужны их липы. Но мы проклинаем землю злодеев. Если у лип есть сердце, кажется, и липы засохнут, чтобы не давать тень душителям из Майданека. Мы пришли в Германию не за добычей, мы пришли в Германию, чтобы ее укротить. И мы ее укрощаем.

Горе просветляет человека, боль только бесит зверя. Еще отвратительнее стали немцы теперь, в дни разгрома Германии. Спокойно рассказывает пленный ефрейтор Эвальд Брумм (542 пд): «Теперь мы всех пленных русских расстреливаем». Он говорит это деловито: зачем теперь пленные — рабочие руки больше немцам не нужны... Но убивают они не просто, а наслаждаясь — напоследок. В их руки попали раненые бойцы. Немцы перед тем, как убить красноармейца Цыбуляка, выкололи ему глаза, Валенюку вырезали на лице пятиконечную звезду, а Наумеца исполосовали.

Могут ли немцы поступать иначе? Они ведь воспитаны, как палачи. В школе Розоггена, близ Бишофсбурга, имелась крохотная виселица, а на ней висела русская кукла «матрешка». Оказалось, что на уроках немецкий учитель показывал ученикам, как вешать. Немецких детей мы не тронем. Но горе учителям!

Они издыхают низко, как низко они жили: перед смертью они еще терзают беззащитных. Красная Армия заняла Эренфорст. Там был лагерь, в котором немцы мучали людей из различных стран. За три часа до своего бегства палачи убили заключенных. Это немцы делают на своей немецкой земле. Это немцы делают теперь, когда их дни сочтены. Это немцы делают за день до того, как вывесить белый или красный флаг. И мы этого не забудем.

Когда бойцы говорят «нам нужно в Берлин», минчанин Зайцев вынимает листок — на нем адрес: Берлин, Уландштрассе, 39. Это — адрес немца Меллера, который убил жену Зайцева и двух его дочек восьми лет и трех лет. Зайцев знает, куда он идет и зачем. У всех нас есть один короткий адрес: Германия. Мы шли в нее, чтобы найти мучителей нашего народа. Мы пришли. Мы идем дальше. И мы пройдем по Германии. Мы найдем всех виновников. Кровью, слезами любимой России мы клянемся — на Одере или у Штеттина: Германии не будет!