Да святится же имя Его

Вчера я посмотрел фильм режиссера Сергея Кальварского «Гнездо из бумаги» об истории Санкт-Петербургской типографии «Академия наук». Ниже — об этом. 

В работе «”Революционные машины” и литература Андрея Платонова» философ Валерий Подорога предлагает следующие этапные образы платоновских машин: динамо-гимны, паровоз-тотем, эфирная, электромагнитная или световая машина, машина церебральная и машины-поделки. Разбираясь в анализе каждого из перечисленного вида, можно заметить, что все они с одной стороны сильно отличаются друг от друга, а с другой — имеют единую корневую точку. Зайдем с другой стороны — в одном из ранних текстов Платонова есть фрагмент: «Есть машина. Что она такое? Это чудо, первое и последнее, чудо работы человека». В этом коротком умозаключении есть все, о чем говорит Кальварский — машина, чудо, человек. 

Мне потребовалось около пятнадцати минут, что войти в картину, стать частью произведения искусства невозможного без взаимодействия человека и техники. Симптоматично, что «Гнездо из бумаги» — это именно фильм, а не литература, так как несомненно камера является собеседником режиссера, «трудом созданная и труд производящая». В одном из первых кадров, мы наблюдаем долгий путь рабочего типографии, который перемещает грузовую тележку с этажа на этаж, и в какой-то момент — когда зритель уже приноровился быть активным наблюдателем — камера и режиссер перестают следовать за героем, провожая его в глубину коридора, аккуратно выглядывая из-за угла. 

«Гнездо из бумаги» недостаточно смотреть, его необходимо слушать. Звук типографских станков, колясок — и даже разговоры людей — поразительно точно напоминают шум и гудение движущегося поезда (а свет потолочных ламп и вовсе сливается в образ стальных рельс, блестящих сплошной линией на ярком полуденном солнце). И вновь Платонов: «Шумит! Гудит! Весь день пылая, // В дыму и пыли мастерская». Эти резкие, оглушительные звуки задают картине необходимый — почти стихотворный — ритм. Но не звуком едины: чувство такта еще и следствие монтажа и цвета. 

Картина состоит из цветных архивных съемок 2001 года и черно-белых актуальных съемок 2021 года. Кальварский не обманывает — машина, с которой он снимает свою историю, не подражает тем любительским записям, которые удалось мастерки ввинтить режиссеру в общее повествование. Наоборот: это четкая граница, порог между человеком и машиной, между прошлым и настоящим. Символично, что цветная съемка фиксирует улыбки людей, избегая любое присутствие глухого цеха, в то время как черно-белая — исключительно направлена на механизмы — агрегатные и человеческие. В упомянутой выше статье, Валерий Подорога пишет: «В одном случае человеческое оказывается частью от машины-как-целого, желание не столько даже стать машиной — это недостижимое и невозможное счастье, — а хотя бы частично принадлежать ее силе и красоте, как можно принадлежать Высшему существу». Этот сюжет — на мой взгляд, столь удачно благодаря машине, сколь неосознанно человеку (до финальной сцены) — разворачивается на протяжении всего фильма. 

Герои «Гнезда из бумаги» — одинокие слуги памяти, последние из тех, кто может отличить метель от поземки и бурана. Они — «рабы машин», Мученики вечного знания. Но вместе с тем, несмотря на платоновские предсказания («Но мы сделали машину, оживили раз железо, // Душу божью умертвили»), они — библейские персонажи. Вспоминаю сцену с ремонтом трубы: несколько мужчин перебивают друг друга, но покорно выпрямляют руки с полуоткрытой ладонями, чтобы безопасно разглядеть процесс лазерной пайки — буквально действия человека, пытающегося взглянуть на ослепляющее солнце. И снова Платонов: «Труд есть основа всего — ось мира, его самое высокое, самое пламенное солнце». Продолжаю: архивные съемки наполнены любовью — например, праздник, на котором сотрудники танцуют, улыбаясь и заигрывая друг с другом, или же фрагмент с женщиной, подшучивающей, что на нее «вся пленка изведется». Самонадеянно заявлять, что съемка 2021 года лишена этого светлого чувства, но в этой части любовь проявляется иначе и, как я писал выше, «этот сюжет разворачивается, столь удачно благодаря машине, сколь неосознанно человеку». Один из кадров — это пыль вещей, пустующее пространство цеха, в котором камера находит настенные часы, показывающие 13 часов 34–35 минут, и следом — напечатанную икону. Если открыть святое благовествование от Ионна 13:34–35, то прочитаем следующее: «Я даю вам новую заповедь: любите друг друга! Вы должны любить друг друга так, как Я любил вас. И если у вас будет любовь друг к другу, то все будут знать, что вы — Мои ученики». Но кто это говорит в «Гнезде из бумаги» — машина или человек? В другой сцене один из мастеров готовит типографский химический состав (ГАРТ?) — буквально, отделяя в кристаллизаторе «зерна от плевел». Примечательно, что и текст Платонова, к которому я постоянно обращаюсь, — и вспомнив о нем вчера во время просмотра картины в кинотеатре «Мир», и сидя и сейчас в гостиничном номере в городе Таруса, — называется «Да святится имя твое» (1920). 

Камера еще дважды находит часы в черно-белой съемке 2021 года — и в каждом из случаев, сюжет с главами и стихами из Евангелие вторит основной линии кадра. Однако мне хочется остановиться на том, что в архивной части циферблат появляется лишь раз и время на нем разглядеть невозможно (минутная стрелка прячется за разноцветной праздничной лентой). Случайное торжество настоящего безвременья. Но именно в этом архивном кадре — уже человек, режиссер «Гнезда из бумаги», не машина! — осознанно вводит божественный мотив: льется, льется, льется хоровая симфония «Белы-Белы Снеги» Валерия Гаврилина из цикла «Перезвоны». И все. Случилось чудо.

Один из героев фильма говорит: «В любом конце всего пребывает начало». Текст Платонова заканчивается фразой: «Да святится же имя Его!». 

Пусть это будет названием для этого текста. 

ДБ