ДВОЕ

Я знаю, как шёл Адам по раю. 

Точно так же — поднимал руку и срывал — переспелую сливу, сладкий абрикос, опять сливу покислее, ещё абрикос, но уже другого вкуса, а ещё кисловатую душистую алычу, прозрачно-золотое яблоко — раскусишь, от косточек, изнутри, сладкая вода течёт по языку — рай небесный — август на Украйне. Идёшь себе по дороге, только руку подними к веткам, над заборами свисающим, голодным не останешься. Вкусно очень. И жарко. Не палящий, отупляющий, болезненный в затылке зной, нет.

Просто жарко. 

Белые облака по синему небу — тихо-тихо — по-над высоким шелестом старых акаций. Можно и попить — вон, на той стороне улицы — колодец, с детства знакомый. Всегда с бабушкой там набирал воду — чтобы поставить цветы в трёхлитровой банке, да и самим напиться ледяной воды перед тем, как на кладбище зайти. "Бу!" — в колодец — и всегда внутри надежда — а вдруг, говорят же, — увидишь звёзды в полдень. Никогда не видел, как ни заглядывал.

Наверное, плохо смотрел…

Поднимаю крышку, а крышка колодца истлела. Совсем. Деревянный мусор, держится на честном слове, чтобы не улететь туда, вниз, к полуденным звёздам.

— Дим, эту воду пить нельзя!

— Почему?

— Снега было зимой столько, что давно не видели. Три метра почти. Воды много было по весне, воды столько, что все памятники покосило. Сам понимаешь, раз покосило, значит, вымыло. А там же бактерий… Санэпидстанция вся по Фрунзе позакрывала колодцы. Энцефалит нашли. И в этом тоже.

Рукой глажу крышку.

— Энцефалит — это просто понять. — старший лекцию читает. (Тоже мне, студент). — "Итис", значит, воспаление. Голова — "цефалос", "Эн" - внутри.

— Это, что же, воспаление начинки головы? Так?

— Угу. Ну, миелис – мышцы…

— Тогда полиомиелит — множественное воспаление мышц? Так?

— Так. А мы куда зайдём?

— Сначала к нашим, потом к тёте, потом посмотрим, хочу найти — где бабушка Рая вчера сказала.

***

— Видишь, Дим, сорок второй.

— Подожди, мам, я думал, их сразу немцам выдали. Немцы же в Киев в сорок первом вошли.

— Ну да, почти. Мы-то и дат точно не знаем. Знаем, что в марте сорок второго.

— Погоди… Так сколько же ему… Тридцать пять? Тридцать пять было?

— Да. Он тогда своего друга встретил. Тот офицер был, строевой. Киев пустой был. В день, когда немцы вошли и за день до того. Вообще. Магазины не работали, трамваи не ходили. Ты знаешь, что Киев сдали без единого выстрела? Ни одного выстрела. Я не понимаю, как так получилось. Я не понимаю, что это за приказ такой был. Вот… И пошёл он друга провожать. Его ведь руководить подпольем оставили. А он знал… Он знал, что его на смерть оставляют. Он же в двух районах перед войной первым секретарём партии был, а потом, в тридцать восьмом, его в нашем районе поставили.

— Ба, а ты на него очень похожа. Одно лицо.

— Погоди, сын, не перебивай, дай бабушке сказать.

— Да, сынок. Вот… Слушай. Прошли они по пустому Киеву, а там уже, на противоположной окраине, стояли наши патрули, где войска наши отступали. Стали они прощаться. И папа говорит тому — мне тот военный письмо написал потом, мы с ним списывались, после того, как из эвакуации вернулись, всё написал, вот, так отец сказал: "Меня оставляют на верную смерть. Если бы меня в атаку, даже без оружия послали, я бы первый пошёл, лишь бы чужая пуля в бою меня убила. Но я боюсь, боюсь, что, если меня схватит гестапо, я не выдержу пыток, не смогу, что в бреду, без сознания, назову чью-то фамилию". А потом… А потом мы нашли ведь, на той улице, где сейчас наше правительство, там нашли их явочную квартиру. И дворничихи сына нашли, дворничиха на той явочной квартире жила. А сын, хороший такой мужчина, молодой, безногий, инвалид с войны пришёл, так она ему всё рассказала, что они туда приходили, и папа приходил, как раз незадолго до… А ещё он один раз к нам домой, в ноябре, да, в ноябре, уже холодно было, домой приехал, ночью, к дедушке нашему, приехал, продуктов из Киева привёз и такую бумагу немецкую, на которой его фотография и много-много нулей…

— Это что, ба, его немцы искали?

— Ну да, конечно, они же сразу свою власть ставили. Им не нужно было, чтобы подполье было, чтобы кто-то оставался, они сразу деньги давали — чтобы своих выдавали. И выдавали. Даже охотились. Деньги же… И он деда обнял, и плакал, и прощался. А потом сын дворничихи сказал, его мама ведь спаслась тогда, она в подвале спряталась в какую-то щель, ну, когда облава была. Сказала, что стреляли долго, громко так. И так гестапо их поймало. А нам сразу, когда Киев, Киев же седьмого ноября сорок третьего взяли, Сталин сказал, к празднику чтобы взяли, а там Днепр красный плыл, так брали к празднику, пена розовая по воде шла, вот, нам сразу в Челябинск письмо прислали, что так, мол, и так: погиб ваш отец в сорок втором году.

— Ба, а как они узнали, наши то есть, как узнали, что в сорок втором — и погиб?

— Сын, они же архивы гестапо взяли, архивы комендатуры.

— Да, Дима. Вот, сыночки, так ваш прадедушка погиб, так он воевал. Это был первый разгром киевского подполья. А потом мне, аж пока я на работу не пошла, сразу пенсию платить стали. Сорок рублей. А мамина зарплата тридцать пять рублей была. И платили исправно, я первую зарплату в августе получила, так мне пенсию за август всю выплатили… Ну что, пойдём дальше? Вась, тебе жарко?

— Ничего, ба. Всё хорошо.

***

— Пап… Пап.

— Да, Илюша?

— Пап, а куда мы?

— К прадеду. К другому вашему прадеду. Тот, который в лагерях был.

— Пап, а чем он был героем?

— Что, сынок?

— Ну, чего геройского он совершил? Он же в лагерях?..

— Ну как… Ну как, сынок, "что геройского"? Он же четверым жизнь дал, четверых воспитал, за правду был очень. Выжил. Мало?

— Нет, не мало…

"А ты знаешь, Дима, где наш дом был? Это как за "Детским миром", в проулок, там улочку знаешь? Ну, там, как до Панского сада идти. Там наш дом и до сих пор стоит. Каменный. А как раскулачивали, дом под сельсовет им захотелось. А нас сюда, в развалины, на край села. Как раз в тридцатом. Мне пять лет было, а дождь же такой, такой дождь, а я в дом побежала, мы все под дождём стоим, а нас в дом милиционеры не пускают, пока комсомольцы всё выносят из дома. А я побежала, хотела от дождя спрятаться, куклу достать. А меня милиционер и толкнул. Ты же знаешь, прадед твой какой был — он же простой плотник был — он того милиционера, да в морду! А у нас во дворе яма была под погреб, он туда и загремел. Дали три года. — Погоди, Рая. Я же знаю, что сразу семнадцать? — Нет, сынок. Нет, дали три года, он отсидел и вышел. Года три-четыре побыл, а потом, уже в тридцать седьмом стали искать врагов народа. По спискам. А зачем те списки писать, если тут готовые уже есть? Ну, его, и других, всех в эти списки и записали. Дали десять лет. Он как раз в сорок шестом вышел, да и одиннадцать месяцев пожил. Боже ж ты мой, от него половина осталась, как он на том лесоповале не умер, непостижимо, Дима! Он же пришёл когда, его никто узнать не мог. Мы с Ниной на огороде, а я говорю: "Нина, йди-но подивись, що за дiд старий до нас ходить?" Она говорит: "Не знаю". А потом, мама Оля туда побежала, а мы слышим, кто-то кричит, вскрикивает так, всё громче, и громче, как птица, знаешь так? Как птица кричит. Мы туда, а она плачет и руки ему целует"...

— Вась, давай вернёмся на центральную дорожку, к Неизвестному солдату, я боюсь, не найду, как ты нашёл. Там шестой ряд вроде. От Саши.

— Пап, а Саша — это кто?

— Саша? Кто-кто… Старший сын Раи. Твой двоюродный дед. Красавец, умница.

— А что с ним?

— А его сын прокурора с дружками утопили. Танцы, драка. А он же плавал, как рыба. А его в реке и нашли. Всплыл. Дело замяли.

— Пап, да как же это?

— Да вот так. Ты что, хочешь, чтобы всё по правде было? Сразу не бывает… Погоди. Тут трава такая. Не пройти. Давай, там, от старой яблони зайдём.

А дух между могилами — разноцветье, старое кладбище, яблоня стоит, переспелые яблоки падают со старого дерева. Над головой, высоко-высоко скрипит сухая берёза, по старым могилам с закрашенными крестами барвинок ковром вьётся, яркий день, а тут сумрак. Только яблоки под ногами хрустят, пока могилы обходишь, через заросли пробираешься.

— Пап, ещё одни Оборские.

— Погоди, сынок, гляну… Он. Эй, младший сын! Давай сюда. Твой брат прапрадеда нашёл. Вот, смотри.

— "Оборский А. М. 1898 — 1948". Погоди, пап, а почему дат нету?

— Хорошо, хоть такие. Хоть годы остались. Потом найдём… Вот, смотри. Вот твой прапрадед, которого тот прапрадед, что в гестапо погиб, как раз раскулачивал.

Крест простой. Серебрянкой крашеный. Дикими гладиолусами заросший могильничек. Всё, что осталось. Лбом ткнуться в горячий металл. "Здравствуй, дед. Я нашёл тебя". А железо гудит.

— Дим? — тёща подошла тихо. Знает, почему.

— Что, мам? Вот, нашёл. Их прапрадеда Александра нашёл. Видишь, парни двух прапрадедов нашли сегодня. Так, сыночки?

— Так, пап.

— Пойдём дальше? Там ещё зайдём к бабушке.

— Пошли. Да, конечно. — и ударом сердца: "Ну, пока, Александр. Теперь я тебя с закрытыми глазами найду".

И сердцем.

Нет. Не так.

Двоих — найду.

И сыновья — найдут.

Двоих...

07.08.2013

P.S.

...Когда закончится война.

07.08.2021