ДВА ЗВЕРЯ АПОКАЛИПСИСА

В Священном Писании можно найти отчетливо выраженное учение о государстве, которое содержится в XIII главе самой таинственной книги Нового Завета «Апокалипсис». Я буду приводить большие фрагменты толкования этой книги из общего толкования на «Апокалипсис» отца Сергея Булгакова — одного из самых глубоких и тонких мыслителей, когда-либо живших. Общий вывод Булгакова можно сформулировать так: два зверя — это образы государства, которое стало тоталитарным, а потому демоническим и антихристианским.

Толкование Булгакова на «Апокалипсис» было написано практически случайно: студенты очень просили записать и опубликовать его лекционный материал. Он долго сопротивлялся, но потом взялся за работу и так сильно загорелся, что значительно улучшил свои лекционные наработки. Сам Булгаков утверждает, что написал еще одну книгу к своей знаменитой «трилогии», которая меня просто потрясла своей глубиной и ясностью.

В общем смысле Булгаков рассматривает текст Апокалипсиса сразу в нескольких срезах, которые, в итоге, дают удивительно целостный результат. Во-первых, он внимателен к историческому контексту и многие мотивы откровения объясняет через социальную и политическую ситуацию, в которой находился автор «Апокалипсиса». Во-вторых, Булгаков рассматривает литературное измерение текста филологически, то есть выделяет литературно-поэтические образы, рассматривает то, как они функционируют и структурно соотносятся как друг с другом, так и с образами Ветхого и Нового Заветов. В-третьих, и это самое главное, Булгаков рассматривает текст богословски и мистически, демонстрирует, что «Апокалипсис» может открыть нам о глубинном строении нашего мира. Отмечу, что Булгаков склонен рассматривать XIII главу Апокалипсиса преимущественно синхронически, то есть не как откровение о том, что будет в некоторый конкретный момент времени, но как откровение о том, что есть вообще (а потому и о том, что было, и что будет).

Мне хотелось бы привести весь текст Булгакова о XIII главе «Апокалипсиса». Но я все же попробую сократить объем для чтения и оставить лишь те фрагменты, которые, как мне кажется, обретают особое значение в свете той исторической ситуации, в которой мы все находимся. Я буду приводить большие цитаты из текста отца Сергия и иногда комментировать их.

Булгаков начинает с фиксации того, каким образом в мире функционируют силы зла и сразу противопоставляет их силам и жизни Церкви, которая изображается уже в следующей главе «Апокалипсиса»:

Сатана действует в мире чрез звериное и зверское начало человеческой жизни. Вот эта-то борьба зверя с Церковью и изображается в настоящей главе.

Булгаков сразу же вводит различение между государством, которое существует в пределах организации правопорядка и помогает человеку, и государством тоталитарным, которое претендует на то, чтобы быть определяющим началом человеческой жизни. Вместе с этим, Булгаков демонстрирует, что общая тема XIII-ой главы — это тема соотнесения государства и Церкви:

Видение зверя созерцается тайнозрителем «на песке морском» (1) как «выходящего из моря». Последнее является здесь синонимом бездны, но может обозначать в данном случае и море народное, природное человечество, взятое со стороны его плотской и душевной жизни, в этом смысле его звериности. Зверь же в данном случае, очевидно, означает государство, притом не просто в смысле государственной организации правопорядка, вспомоществующей человечеству на путях его (о чем сказано у апостола: «несть бо власть аще не от Бога» (Рим. XIII, 1), но государственности тоталитарной, притязающей стать единственно определяющим и исчерпывающим началом в человеческой жизни. Такое государство, заведомо себя преувеличивающее в своем значении, является, тем самым, началом не просто языческим, но демоническим, оно есть земной лик сатаны или множественные его лики. Такое государство как царство земное противостоит Царствию Христову, борется с ним и силою вещей является — сознательно или бессознательно — силою антихристианской, орудием «князя мира сего», его царством, а главы этого царства — его личинами. Тоталитарное государство в этом смысле противостоит Церкви и борется с нею; тем самым в Откровении ставится и раскрывается новая тема — именно о внешнем и внутреннем соотношении Церкви и государства, это и есть подлинная тема XIII-ой, как и дальнейших глав Откровения.

Он продолжает:

Это есть видение духовное и аллегорическое, которое облекается в зрительные образы на языке апокалиптики эпохи, начиная с кн. Даниила. Здесь напрашивается поэтому на сопоставление параллель с образами этой книги в их сходстве и различии. Одному зверю Откровения соответствуют четыре больших зверя, не похожие один на другого. Первый из них «как лев», второй — «похожий на медведя», третий «как барс», четвертый зверь был страшный и ужасный, который «отличен был от всех прежних зверей» (Дан. VII, 4-7). У Иоанна эти образы звериности сосредоточиваются в одном: «зверь, которого я видел, был подобен барсу, ноги у него как у медведя, а пасть у него как пасть у льва, и дал ему дракон силу свою» (XIII, 2). Эта разница не меняет существа дела, которое состоит в том, что зверь воплощает в себе полноту звериности с разными ее сторонами и проявлениями. Зверь Откровения имеет семь голов (у Даниила это же число получается из сложения двух голов первых зверей с четырьмя головами третьего и головой четвертого: Дан. VII, 6-8). Семь голов на этот раз истолковываются и конкретно и исторически в самом Откровении, XVII, 10-11, как семь императоров и семь гор (города Рима): «семь голов суть семь гор, на которых сидит жена, и семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть». Можно сказать, что одни исторические загадки здесь разгадываются другими, и один шифр расшифровывается в другой. Эти политические намеки, для своего времени придающие пророчеству остроту политического памфлета, для нашего времени, как и для всех вообще позднейших времен, теряют свой политический букет и интерес, и седмеричное число сохраняет лишь свое общее значение — полноты того начала, которое жизненно здесь выявляется, т. е. государственного тоталитаризма и деспотизма.

Булгаков настаивает, что символика этих образов указывает на то, что в них в полноте выражается онтологическое устройство мира:

Десять рогов свойственны как четвертому зверю у Даниила, так и в Откровении. На рогах его десять диадим (отсутствуют у Даниила). Эти апокалиптические числа, как уже встречавшиеся ранее, также знаменуют полноту и силу выражения соответственных жизненных начал, — в данном случае — демонизма власти.

Булгаков продолжает в не менее радикальном ключе:

«На головах его (зверя) имена богохульные». Это выражает ту общую мысль, что государственный тоталитаризм, абсолютная притязательность государственной власти над человечеством, уже сама по себе является безбожной и богохульной, есть соблазн, по пути которого она неудержимо скользит даже помимо сознательного своего духовного самоопределения. Поэтому в отношении к всякой власти прежде всего должно иметь силу слово апостольское: «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. V, 29). Здесь возможно это «больше» или «меньше» как проверка велений земной власти высшим критерием веры и правды Божией. Но в Откровении свидетельствуется и больше, именно прямое наличие имен богохульных на головах зверя, т. е. в его сознании, самоопределении, исповедании … Кроме того, здесь разумеются и личные человекобожеские притязания императоров и вообще глав государства, которые выражались в кощунственном применении к себе божественных титулов: Divus Augustus и др., в воздаянии им божеских почестей и под. Сами по себе диадимы на головах зверя обозначают кощунственное притязание зверя, т. е. тоталитарного государства, поскольку в Откровении диадимы свойственны лишь Христу как символ Его царства (XIX, 12): «на голове Его много диадим, Он имел Имя написанное, которого никто не знал, кроме Его самого». Эта пародия 10-ти диадим с богохульными именами на головах зверя есть антихристианское притязание государства, «карикатура на Христа», которую антихрист собою вообще во многих отношениях представляет.

После этого в толковании указывается важное свойство тоталитарно «начала»: оно не только подчинено дракону — сатане, но и черпает свои силы из демонических сил истории, а потому является страшным и могущественным, выражается в «гипнозе человекобожия» и в поклонении «зверю» — государству:

Наконец, в еще более обширном смысле этот текст означает вообще кажущуюся неистребимость и непобедимость звериного начала, вдохновляемого драконом, поддерживаемого силами сатанинскими в истории. «И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему, и кто может сразиться с ним». Здесь описывается тот гипноз государственного человекобожия, который производится властью зверя и выражается в «поклонении» ему. Трудно что-нибудь прибавить к простоте и силе этих слов, имеющих для себя применение во всей всемирной истории. Цезаризм (фюрерство) наших дней как русского, так и германского типа по-своему является новой и как будто неожиданной параллелью Римскому абсолютизму, так же как и его торжествующее самоутверждение, приводящее в состояние помешательства народы, ему подвластные. Но этот гипноз власти по существу является только прикрытием того сатанинского начала, которое здесь действует, — борьбы князя мира сего за воцарение в этом мире при духовном его опустошении и обезбожении.

Сергей Булгаков продолжает сравнение радикально различного строения правового государства и тоталитарного:

Но, конечно, только в новозаветном откровении этот антагонизм и борьба достигают окончательной непримиримости, и это выражено именно в Откровении Иоанна. В других новозаветных писаниях, как у ап. Павла и у ап. Петра (Рим. XIII, 1-7; Тит. III, 1; 1 Тим. II, 12; Петр. II, 13-17), ищется и находится известное примирение с государством, признание его как правового порядка вещей, обеспечения внешнего мира. Государство здесь служит человечеству как средство, а не самоцель, подчиняясь высшим нормам нравственности. В этом смысле и могло быть сказано: «несть власть аще не от Бога». Это признание божественной ценности права относится ко всякой власти, т. е. не только христианской, но и языческой, поскольку она служит своей правовой задаче, но ею и ограничивается.

Напрашивается вопрос: как быть с христианским государством? Булгаков отчетливо отвечает на это, что государство все равно не должно выходить «за пределы своих правовых целей» и очень легко превращается в зверя, когда за эти пределы выходит:

В тех же случаях, когда мы имеем дело с государством христианским, насколько таковое когда-либо существовало и может существовать, точнее, с государством христиан, для него возникают новые границы и задачи, именно служение христианской морали. Однако такое служение предполагает наличие известного духовного равновесия, при котором государство не выходит за пределы своих правовых целей. Но это состояние всегда остается неустойчивым, и государство превращается в зверя, когда оно за эти пределы выходит. Тогда оно, во-первых, из человеческого начала жизни становится звериным и зверским, утрачивая свои высшие духовные цели, и затем силою вещей превращается в демоническое, сатанинское, антихристово и тем самым вовлекается в прямую борьбу со Христом и Его Церковью. Этот-то образ власти как зверя не только с его зверскостью, но и его безбожием и язычеством, а затем и активным антихристианством и дает Откровение.

Как же быть с уже имеющимися в истории примерами синтезов государства и Церкви, с воспоминаниями о которых так любят заигрывать у нас сегодня? Как раз «Апокалипсис» может позволить нам увидеть реальный смысл этих «синтезов» и того, как это влияло на Церковь:

Такое учение о власти есть его нарочитое откровение, которое, как ни странно, осталось и остается как бы неуслышанным в истории христианства. Правда, его расслышали — да и нельзя было не расслышать — современники Апокалипсиса, сами переживавшие гонения и Нерона, и Калигулы, и Домициана, и вообще знавшие преследование властью именно христианской веры. Однако когда эти прямые гонения прекратились, а государство себя объявило христианским и началась так называемая Константиновская эпоха, новое положение вещей было воспринято как достигнутое наличие «христианского государства», в применении к которому становится неуместным даже и вспоминать о звериности государственной власти. Правда, об этом время от времени все-таки заставляли вспоминать императоры-еретики, преследовавшие Церковь, но это легко прощалось и забывалось. Вообще с государством был заключен мир, хотя и непрочный, компромиссный и неискренний. Союз Церкви и государства стал ее порабощением, бюрократизацией, Церковь утратила свою свободу настолько, что сама перестала это чувствовать. Для «государственной церкви» такой союз «православия и самодержавия» (а в придачу еще и другие определения, как, например, «народность») стал нормальным их соотношением, и сделались закрыты уши для слышания слова Откровения. Однако теперь, в свете современных событий, нельзя уже не видеть всей звериности власти (а также порой и ее зверскости), и откровение Апокалипсиса становится для нас доступным и современным, как бы новым и до сего неведомым. 

Далее Булгаков выступает с важным предложением:

Но теперь оно должно быть воспринято и в церковную догматику как догмат о Церкви и государстве. В Откровении идет речь не только об отдельных исторических событиях, но и онтологических началах жизни в их диалектике и борьбе. Оно дает образ истории не как идиллии мнимо-константиновской эпохи, но трагедии, неизбывной и страшной, борьбы со Христом сил антихристианских или просто языческих и стихийных.

Таким образом, Булгаков демонстрирует, что в XIII главе Апокалипсиса имеется отчетливое учение о том, что государство и Церковь несовместимы по той причине, что опираются на совершенно различные онтологические начала. Как мы уже видели, именно в Новом Завете их непримиримость заостряется. Мы видим в тексте Булгакова весьма отчетливую и знакомую для христиан идею, что со злом ни в коем случае нельзя соприкасаться, потому что оно отравляет.

После этого отец Сергий обращается к теме присутствия Бога в истории человечества. Почему Он допускает злу действовать с такой силой? Отец Сергий приходит к выводу, что в данном отношении мы можем постичь причины, по которым Бог допускает зло:

Таким образом, получается, что вместо страха, недоумения и колебания в вере, которые в нас пробуждаются пред лицом гонения на религию и всяческого богохульства, Откровение учит нас с духовным спокойствием видеть в этом попущение Промысла Божия. Попущение же есть хотя и кажущееся бездействие или как бы отрицательное действие его, но здесь оно раскрывается именно в положительном своем значении: «дано» как испытание, как искушение, как путь, миновать который, напротив, не дано, для полноты ведения и глубины веры.

Страшные события истории, несмотря на всю их демоничность и мерзость, оказывают, вместе с тем, глубоко пробуждающий эффект, и я думаю, что многие это ощутили на себе. Из состояния тумана сновидения мы вдруг переместились в «глубину ведения» и непосредственно видим как зло действовало и действует теперь, включая и то, как оно действует в наших близких. Мы видим, как бесконечно далеки мы от тех, кто сознательно или неосознанно действует на стороне звериного начала государства. Теперь мы осознаем всю глубину и серьёзность происходящего, видим то, как включены в непрерывную историю нашего мира, и вместе с тем еще сильнее чувствуем нашу укорененность в Божественном. Булгаков продолжает эту мысль:

Но это попущение провиденциально, оно включено в пути строительства Царствия Божия. И мало того, это попущение или данность не ограничивается этим, но идет еще далее: «и дана была ему власть над всяким коленом, и народом, и языком, и племенем, и поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира», и эта мысль еще нарочито подтверждается: «кто имеет ухо, да слышит» (7-9). Зверю здесь приписывается вселенская власть над всякими народами. Это есть мысль, с одной стороны, ужасающая, а с другой успокоительная, ибо распространение власти зверя творится не вопреки или помимо веления Божия, но как попущение в путях Промысла или «данное». Конечно, не должен быть понимаем буквально словесный гиперболизм: «всякое» и «все» уже потому, что в дальнейшем тексте мы встретим для него и ограничение, поскольку в это же время будет проявлено «терпение и вера святых» (10), Святость их, стало быть, еще сохраняется в мире, в чем и не может быть никакого сомнения.

Неоднократно подчеркнутая до этого универсальность событий вновь повторяется о. Сергием:

Однако для нашего времени эти события уже потеряли свою единственность, они стали повторяющимися и имеющими общие космические черты. Они выражаются в том, что люди поклоняются зверю, т. е. смиряются перед тоталитарными притязаниями государства и их для себя принимают в качестве руководящих жизненных начал, примиряясь с объязычением жизни, «все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного прежде создания мира». 

Возникает важный вопрос: что мы можем противопоставить этому злу? Ответ Булгакова оказывается очень миролюбивым:

Далее поясняется особый характер этой побеждающей силу зверя предызбранности: «кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых» (10). Здесь противопоставляются два пути, или два способа, борьбы со зверем: пленением и убийством, т. е. земным, звериным же насилием, которое однако не приводит к успеху и, даже совсем наоборот, сопровождается поражением; или же терпением и верою святых, т. е. непротивлением и внешней беззащитностью. Однако для правильного понимания текста полезно сопоставить Рим. XIII, 4: начальник «не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое»; как и Откр. XIX, 15: «из уст Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы». Отсюда следует, что это непротивление мечом в разном его понимании находит для себя границу, за которой еще остается место и для христианского воинствования. Однако это, не должно быть понято как защита Церкви вооруженной силой государства. Ее побеждающим оружием является лишь «терпение и вера святых». Не означает ли это в применении ко зверю, т. е. к тоталитарному, самодовлеющему, самозаконному государству, что для Церкви в ее взаимоотношениях с государством в истории является естественным известный аполитизм и сверхпартийность, которым чужды воинствующие партии большевизма, расизма, фашизма, вообще политические образования типа лжецеркви? Последним свойственны притязания на абсолютность своего мировоззрения. Господь предостерегает учеников: когда «один из бывших с Иисусом» хотел защитить Его мечом, Он сказал ему: «возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. XXVI, 52). Терпение и вера указуются здесь как две силы борьбы: пассивная и активная, мужество в страданиях и их претерпевании, стойкость в уповании и предзрении грядущего.

Это наводит на вопрос, действительно ли Дитрих Бонхёффер (как и многие другие) поступил правильно, когда стал участником заговора против Гитлера? Быть может это решение и было той границей, которую не следовало переходить? Плоды его решения — смерть, которая, в действительности, не принесла никаких результатов. Быть может он добился бы большего, если бы не брал в руки меча. Далее Булгаков рассматривает весьма интересное возникновение образа второго зверя:

Начиная с 11 стиха XIII главы, выступает новый образ — «другого зверя», который, в отличие от первого, выходящего из моря, появляется «из земли» … Внутреннее же значение, соответствующее указанному различию, таково, что мощь первого зверя является по преимуществу количественной, опирающейся на силу военную, второго же есть духовная, оккультная, мистическая, свойственная лжепророку, несущему в мир семена лжи и всяческого соблазна. Между обоими зверями существует поэтому известное различие, хотя лишь внешнее и мнимое, но также и сходство, доходящее до внутреннего тождества, образ антихриста является двуликим. Это общее соотношение выражено в таком парадоксальном сопоставлении: «он (другой зверь) имел два рога, подобных агнчим, и говорил как дракон». С одной стороны, он усвояет грим Агнца, есть пародия на Него, именно «имеет два рога» как Агнец. Обманность этого грима заранее обличается в Нагорной проповеди Агнца истинного, в которой было сказано: «берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей (= агнчей) одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф. VII, 15). «Лжепророкам» же второй зверь прямо и называется в других местах Откровения: XVI, 13; XIX, 20; XX, 10. Такое же предварение имеем мы и в «малом (синоптическом) Апокалипсисе»: «многие придут под именем Моим и будут говорить: «Я Христос» и многих прельстят» (Мф. XXIV, 5; ср. Мк. XIII, 5-6; Лк. XXI, 8). Отсюда следует заключить, что лжепророк как представитель силы интеллектуальной и мистической принимает образ Агнца, обольщающего именно этой мнимою своей кротостью и любвеобильностью, хотя в действительности он будет обманщиком и как носитель зла будет одного духа со зверем, не будет от него по существу отличаться, хотя и будет прикрываться лживыми и льстивыми речами.

Булгаков продолжает:

В отличие от первого зверя, который покоряет себе страхом и насилием и заставляет говорить о себе: «кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним» (4), этот зверь обманывает лестью. Но он получает свое вдохновение от первого зверя, который имеет его от дракона и постольку также является его орудием, исполнителем его велений. В этом именно смысле и сказано, что «он действует пред ним со всею властию первого зверя»: «пред ним», т. е. вместе с ним, исполняя его волю, с ним сливаясь и духовно отождествляясь. Однако и внешне он получает «всю власть первого зверя», т. е. всю силу принуждения государственного. Учение лжепророка становится государственно обязательным исповеданием. Он становится устами зверя и проповедником зверопоклонства, которое есть и сатанизм. Соединенными силами духовного прельщения от лжепророка и внешнего принуждения от государства осуществляется принудительный культ зверя — тоталитарного государства с абсолютными претензиями не только на власть, но и на совесть, причем оно может принимать неограниченные размеры, становиться всемирным. Это и выражено в словах: «он (т. е. именно второй зверь) заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться (ινα προσκυνήσουσιν — выражение обожествления, божеского поклонения) первому зверю, у которого рана исцелела».

Таким образом, в «Апокалипсисе» мы видим два образа зверя: зверь устрашающий и зверь оккультно-гипнотический — обольщающий, обманывающий. Отец Сергий продолжает:

В таком же смысле продолжается этот рассказ и далее и в Откровении: «и чудесами, которые дано было ему творить перед зверем (т. е. его силою и вдохновением), он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча, но жив». Ложными чудесами — без дальнейшего их обозначения — вводится принудительное идолопоклонство, не только поклонение зверю, но и почитание его образа, т. е. всякого рода соответствующая государственная эмблематика. (Нечто подобное можно наблюдать и теперь в странах культа зверя, в частности в современной Германии с ее «свастикой», портретами фюрера, Неil Hitler и под., также как и в советской России, где набальзамированный труп Ленина, лжемощи, является теперь предметом принудительного поклонения вместе с поклонением Сталину).

Обратите внимание на то, что и сегодня мы наблюдаем особую символику, безумную и во всех отношениях инородную нашей культуре. Булгаков добавляет:

Такой массовый гипноз страха и суеверия мог существовать во тьме языческой. Но, конечно, и такой образ еще менее может быть применяем буквально, нежели сведение огня с неба, для позднейшего времени, и в частности и для наших дней. Если он и может быть применим к нам, то, конечно, лишь в общем аллегорическом смысле всяческого запугивания людей, чтобы держать их в состоянии магического оцепенения. Так надо понимать и эту угрозу, в силу которой не только сам зверь, через непосредственное действие своих органов власти, но даже одна мысль о нем действует парализующе и убийственно, так чтобы «убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя», т. е. даже идеологически, в мыслях, а не только фактически, в действиях не будет достаточно почитать (προσκυνήσωσιν — воздавать ему божеское поклонение). Эта аллегория выражает мысль общей запуганности властью зверя — абсолютизмом государства, которую мы наблюдаем в разные времена истории вплоть и до наших дней, когда количественное меньшинство партии силою своей сплоченности и беспощадности насилует жизнь народов: таковы большевизм, расизм, фашизм. При этом имеется в виду не только фактическое насилие власти, вооруженной всеми средствами внешнего принуждения, но и гипноз ее чисто духовный. Поэтому он и приписывается действию лжепророка, который побуждает живущих на земле к духовному идолопоклонству, «сделать образ зверя», а затем «вложить дух в образ зверя». Во всем этом выражается окончательное торжество деспотизма вместе с жестокостью духовной и внешней тирании.

Можно с уверенностью заключить так: не может быть никакого христианского деспотизма, не может быть никакого христианского и православного тоталитаризма. Там, где есть тоталитаризм, там нет христианства, а там, где есть христианство, там нет тоталитаризма. Божественное и демоническое нельзя соединить, а потому Церковь по своей природе противна демонической силе тоталитарной власти, будь то обольстительная или запугивающая звериность. Пропаганда сегодня нормализует хамство и агрессию. Мы видим, как начинает формироваться что-то вроде культа личности и культа тоталитарной версии России — доброго, «православного» ГУЛАГа. Это и описывается в «Апокалипсисе» как реальность, которая была и будет. Все эти звериные и демонические явления противны Церкви, противны христианской вере и Божественной любви.