ДУША БОЛИТ, А СЕРДЦЕ ПЛАЧЕТ
Весь февраль проходит у нас под знаком предстоящих 23-го числа «Слуцких чтений»:
Надо думать, а не улыбаться,
Надо книжки трудные читать.
Людвиг Витгенштейн писал именно такие. В советское время многое существенное не издавалось, но ведь ещё больше издавалось, и зачастую оно было капризным обывателям не по зубам. Ныли, что не перевели, не напечатали того, другого или третьего, ну, а выпущенного ещё в 1958-м «Издательством иностранной литературы» Витгенштейна в чёрной обложке, к примеру, прочитали? Я-то, кстати, во второй половине 1980-х с трудом нашёл и осилил. Много думал и мало улыбался. Выписывал ключевые тезисы в общую тетрадочку: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать».
«Надо книжки трудные читать». Витгенштейн неумеренно восхищался Львом Толстым (ещё в 1914 году купил «Краткое изложение Евангелия» Толстого и – понеслось, вплоть до поклонения Толстому, будто пророку); в 1935-м и, может быть, ещё в 1939-м вроде бы посетил Советский Союз (всерьёз намеревался бросить философию и выучиться здесь у нас на врача или же переквалифицироваться в чернорабочие, для чего даже зарегистрировался во Всесоюзном центральном совете профсоюзов). Мог ли Витгенштейн как-нибудь когда-нибудь, подобно Слуцкому, оказаться в Туле? Учитывая его пристрастное отношение ко Льву Николаевичу и толстовскому учению – легко.
В сознании автора этого обзора Людвиг Витгенштейн и Борис Слуцкий, два мыслителя-идеалиста, два сверхвнимательных к человеческой повседневности парадоксалиста, - рифмуются. «Zettel» – это коллекция пронумерованных заметок, написанных в 1929-1948-м годах и отобранных автором лично в качестве наиболее значимых для его философии.
395. Человек может притворяться, что он без сознания; а притворяться, что он В СОЗНАНИИ?
396. Как бы это выглядело, если бы кто-то со всей серьёзностью сказал мне, что (действительно) не знает, спит он или бодрствует?
......................................................................................
397. Представь, я предаюсь грёзам и говорю: “Я просто фантазирую”. Будет ли это предложение ИСТИННЫМ?
…………………………………………………………………………………..
402. “Нет ничего более достоверного, чем то, что мне присуще сознание”. Почему бы на этом не успокоиться? Эта достоверность, словно великая сила, застывшая в бездействии; то есть не совершающая никакой работы.
……………………………………………………………………………………
409. Как получается, что сомнение не подчиняется произволу? – И если это так, - может ли ребёнок сомневаться во всём, потому что он удивительно одарён?
410. Можно начать сомневаться, только когда научился несомненному.
Слуцкого никогда не рассматривали с этой стороны. Социологом по умолчанию худо-бедно признавали, но примыкающим к аналитической философии исследователем языковых игр – ни за что. Бьюсь об заклад, иные заметки Витгенштейна из книжки «Zettel», выписанные в столбик и худо-бедно зарифмованные, сошли бы за очередную (которую по счёту?) порцию свеженайденных неопубликованных стихотворений Слуцкого. И, наоборот, вытянутые в прозаическую цепочку стихотворения Бориса Абрамовича оказались бы своими не в этом, так в другом сборничке Людвига Витгенштейна.
Слуцкого интересовал феномен человеческого сознания, завораживали происхождение этических принципов и их завидная крепость:
Начинается повесть про совесть.
Это очень старый рассказ.
Временами едва высовываясь,
совесть глухо упрятана в нас.
Погружённая в наши глубины,
контролирует всё бытиё.
Что-то вроде гемоглобина.
Трудно с ней, нельзя без неё.
………………………………………………
В этом отношении Витгенштейн отличался от Слуцкого только образцовой математической выучкой.
Что-то физики в почёте.
Что-то лирики в загоне.
Быть может, трактовать эти хрестоматийные строки следует не в смысле «поэт досадует», а в смысле «в поэте просыпается и начинает доминировать философ»?
Это самоочевидно.
Спорить просто бесполезно.
Так что даже не обидно,
а скорее интересно
наблюдать, как, словно пена,
опадают наши рифмы
и величие степенно
отступает в логарифмы.
Написано, между прочим, на следующий год после опубликования по-русски «Логико-философского трактата». Это не к тому, конечно, что Слуцкий прочитал и тотчас же проснулся, опомнился от поэтических грёз (хотя, чего только не бывает), а к тому, что он интуитивно схватил: тёплые обещающие стихи вроде «Ты милый и верный, мы будем друзьями… /Гулять, целоваться, стареть…» настолько фальшивы и несбыточны, что уж лучше, как в омут, - в железную логику, в дребезжащую жестяную фактуру, в систематическое сомнение. То ли Бог, в которого он как бы не верил и с самой идеей Которого, драматически соотносясь, полемизировал, наказал его преждевременной – стареть вместе не получилось - смертью драгоценной супруги и последующим сном разума, то ли, подобно ветхозаветному пророку, Слуцкий прозрел своё неотвратимое финальное безвременье задолго до его наступления.
«Человек может притворяться, что он без сознания; а притворяться, что он В СОЗНАНИИ? Как бы это выглядело, если бы кто-то со всей серьёзностью сказал мне, что (действительно) не знает, спит он или бодрствует?» - таков Борис Слуцкий в свой финальный тульский период.
В Советском Союзе Людвиг Витгенштейн так и не поселился, вернувшись в Кембридж. В поздний период он отверг многие предположения собственного «Логико-философского трактата», утверждая теперь, что значение слов лучше всего понимается как их использование в той или иной языковой игре.
482. Боль для нас буквально обладает телом, словно она вещь, словно она тело с формой и цветом. Почему? Обладает ли она формой части тела, которая болит? Например, склонны говорить: “Я мог бы ОПИСАТЬ боль, будь у меня подходящие слова и простейшие понятия”. Чувствуется: недостаёт только обязательной номенклатуры. Как будто можно нарисовать ощущение, лишь бы другие понимали этот язык. – И даже дать пространственное и временное описание боли.
……………………………………………………………………………….
489. Языковая игра “Мне страшно” уже содержит объект.
………………………………………………………………………………..
496. Ужасающим в страхе является не ощущение страха. Это напоминает о шорохе, который слышится ИЗ ОПРЕДЕЛЁННОГО МЕСТА.
……………………………………………………………………………………
497. “Где ты чувствуешь горе?” – В душе. – Какого рода следствия мы выводим из этого указания места? Вывод первый: мы говорим НЕ о телесном местопребывании горя. И ВСЁ-ТАКИ мы указываем на тело, словно горе заключено там. Потому ли, что чувствуем физический дискомфорт? Я не знаю причины.
Пожалуй, это самый сильный кусок замечательной книги Людвига Витгенштейна «Zettel». Во-первых, признание собственного бессилия, драматичное осознание границ логического мышления. Во-вторых, внезапная апелляция к самой распространённой поэтической категории – «душе». Выходит, «сладенькие ямбы» - не такие уж и «слабенькие крылья». Слуцкий к прозе, а Витгенштейн к поэзии.
Когда ухудшились мои дела
и прямо вниз дорожка повела,
я перечёл изящную словесность —
всю лирику, снискавшую известность,
и лирика мне, нет, не помогла.
Не существует, таким образом, никаких верных путей и гарантированных рецептов. Однако же, чтение трудных книг активирует мозги, оставляя призрачные шансы на спасение. С пресловутой «душой» при этом тоже что-то происходит.