ДОРОГА СО ЗМЕИНОЙ ГОРКИ: НЕОЛИБЕРАЛИЗМ В (ПОСТСОВЕТСКОЙ) РОССИИ
Rupprecht T., перевод: Musin V.Многие потенциальные реформаторы в Восточной Европе считали Эрнана Бючи “архитектором чилийского чуда”, и после падения коммунизма он пользовался большим спросом в качестве советника и партнера по интервью. В своей презентации экономических реформ в Чили он подчеркнул необходимость дерегулирования и несколько преуменьшил роль военного правительства. Во время визита в 1991 году он объяснял своим российским коллегам: “Когда я начал свою работу, внешний долг вызвал сомнения в том, продолжать ли реформы или вернуться к прежней закрытой и контролируемой модели... Мы изменили трудовое законодательство и систему социального обеспечения; отказались от контроля за ценами и снизили тарифы; начали активный процесс приватизации и консолидации частной финансовой системы; все вместе, это привело к темпам роста в 5-7%. Вы должны пройти через все это, не сдаваться, это то, что нужно сделать в Восточной Европе и России. ... Чили является хорошим примером ”шоковой терапии" (Khuzemi and Karmen 1991, 4). Предшественник Бючи на посту министра финансов Чили Серхио де ла Куадра был дважды приглашен в Россию и сделал аналогичные предложения Борису Ельцину, который, как ему показалось, “очень заинтересовался чилийским опытом”. “Я дам вам совет, который дал мне Пиночет, - вспоминал позже де ла Куадра свои слова Ельцину. - “не меняйте коней на переправе!” (Rupprecht 2019, 2016, interview with de la Cuadra, Santiago de Chile, April 2016).
По мнению многих критиков экономических реформ в России, эти кони утонули на переправе в капиталистическом потоке, который обрушился на страну после распада Советского Союза в 1990-х годах. Действительно, история переходного периода в российской экономике превратилась в самую популярную поучительную историю о катастрофических последствиях неолиберализма — в его нормативном значении как неограниченного капитализма. Идеологически обусловленный рыночный радикализм экономической команды Ельцина, подстрекаемый иностранными советниками и правительствами, часто обвиняют в возвышении непомерно богатых олигархов, которые украли богатства у якобы обнищавшего населения России. С этой точки зрения, “неолиберальное государство” 1990-х годов привело к краху российской экономики, массовому банкротству отраслей, резкому росту безработицы, росту организованной преступности и, как следствие, к краху демократии (Kagarlitsky* 2002; Reddaway and Glinski 2001; Cockett 1995). Критики утверждают, что постепенный подход к рыночной экономике был бы намного лучше, указывая на успех другой крупной экономики, управляемой государством, - Китая, где неолиберальные реформы, проводимые мудрым правительством, привели к впечатляющему экономическому росту при сохранении социального и политического порядка (Glazev 2006). Этот аргумент основан на морально и исторически сомнительных предположениях — его можно истолковать как защиту тоталитарной диктатуры, и он игнорирует фундаментальные структурные различия между Россией и Китаем в конце 1980-х годов (Miller 2016). Но, безусловно, верно, что в России были проведены радикальные экономические реформы, которые за несколько лет превратили крупнейшую в мире плановую экономику в рыночную.
Еще в конце 1970-х годов нелегально распространялся самиздатовский журнал, главной целью которого было подстрекать советских диссидентов, в основном занимавшихся вопросами прав человека, требовать свободы экономической деятельности. Вердикт его авторов о плановой экономике был драматичным: “Единственной реальной альтернативой для страны и ее руководства отныне остается честная и бесстрашная переоценка уровня цен и, прежде всего, скорейший отказ от смертоносной идеи всеобъемлющего планирования и быстрая легализация социального регулирования, основанного на рыночных принципах” Редактор Виктор Сокирко, писавший под псевдонимом, не стал лукавить (и провел за это несколько лет в тюрьме, когда КГБ его вычислила): “На самом деле плановой экономики нет и никогда не будет. На самом деле, существует только нелегальная рыночная экономика” (Sokirko 1979; Burzhuademov 1979, 1978).
Понятие “нелегального рынка” или “административного рынка” было ключевой идеей, получившей дальнейшее развитие в небольших группах молодых экономистов в неформальных объединениях, которые первоначально даже не подозревали о существовании друг друга в Москве, Ленинграде и Новосибирске. То, какое значение для западных неолибералов обладала гора Мон-Пелерин, для некоторых русских такое же значение получила Змеиная горка. В 1986 году в этом поселке, принадлежавшем Ленинградскому финансово-экономическому институту (сейчас это Санкт-Петербу́ргский госуда́рственный экономический университе́т (СПбГЭУ) - прим. мое), расположенном в лесу к северу от города, они встретились для непринужденной беседы и выяснили, что все они по существу пришли к единому мнению о полном провале советской экономической системы и математических теорий оптимального планирования, которые все еще служили основой для архитекторов перестройки (Ostrovsky 2015, 89; Dmitrieva 2006)**. Основываясь на собственном опыте работы с советской теневой экономикой, они пришли к выводу, что рынки в Советском Союзе уже существовали, но, как и неолибералы в других странах, они видели необходимость в защите этих рынков от доступа бюрократов и экономического популизма лиц, принимающих политические решения.
В то время как экономические советники Горбачева стремились извлечь уроки из восточноевропейского рыночного социализма, постепенных реформ в Китае, а затем и из западноевропейской социал-демократии, российские неолибералы были более радикальны. В 1987 году московскому экономисту Ларисе Пияшевой удалось опубликовать, также под псевдонимом, текст против популярных в то время идей рыночного социализма, тогда его называли “третьим путем”. “Где продаются слоеные пироги?” - спросила она своих читателей и сама же ответила: “там, где есть рынки”. А иметь “немного рынков сбыта”, как объяснила Пияшева, было так же возможно, как быть “немного беременной”. Указывая на рыночные реформы в странах Третьего мира, которые обогнали Советский Союз в экономическом развитии, с одной стороны, и на то, что она считала экономическим провалом западной социал-демократии, с другой, на их неэффективность, высокие темпы роста инфляции, высокие расходы на социальное обеспечение и снижение темпов роста и конкурентоспособности, она пришла к выводу, что третьего жизнеспособного пути нет (Aven and Kokh 2013, 44–46).
Как и их чилийские современники, советские поборники свободного рынка не нуждались во вдохновении или давлении со стороны Соединенных Штатов, чтобы задуматься о потенциально подрывающем влиянии народного суверенитета на выживание либерализма — их собственная история преподнесла им достаточно уроков для этого. Дебаты конца 1980-х годов о возможных реформах сопровождались ссылками на провал слабого “либерального” российского правительства 1917 года, которое рухнуло под натиском “популистских” большевиков. Многие советские интеллектуалы также сомневались в том, что непопулярная, но необходимая экономическая реформа вообще будет возможна при демократическом правительстве. Они утверждали (точно так же, как западные неолибералы полвека назад), что либеральные институты и либеральный менталитет необходимо создавать, а не воспринимать как нечто само собой разумеющееся, как только тоталитарная система будет преодолена. Размышления об этих местных трудностях в сочетании с впечатлениями от процессов модернизации в странах Третьего мира вылились в публичную дискуссию, которая началась среди социологов в 1988 году. Ученые утверждали, что в интеллектуальной и экономической сферах Советского Союза уже существовали хрупкие ростки либерального общества. Их необходимо было во что бы то ни стало защитить от нелиберального демократического доступа.
Демократия уничтожит либерализм, утверждал историк Андраник Мигранян в серии статей, опубликованных в известных советских журналах. Разгосударствление интеллектуальной и экономической сферы привело бы к конфликту интересов в обществе, который в конечном итоге дестабилизировал бы систему и привел к хаосу и насилию — или, что еще хуже, как это произошло в постколониальных обществах Азии и Африки, к левоавторитарному правлению. “Красное колесо”, аллегория коммунизма Александра Солженицына, все еще вращалось. Чтобы замедлить его и обеспечить упорядоченный переход, потребовался бы “авторитарный тормоз”. История, по словам Миграняна, не знала примеров прямого и мирного перехода от тоталитаризма к либеральной демократии. И, подобно чилийским неолибералам, он подчеркнул свою точку зрения, прочитав о западногерманском неолиберализме: экономические реформы при Эрхарде были возможны только потому, что они проводились в жизнь под военным руководством Соединенных Штатов. По мнению Миграняна, задачей “авторитарных элит” будет установление дальнейшей экономической свободы в Советском Союзе. Прежде всего, необходимо было создать либеральные институты, которые способствовали бы социальной и ментальной модернизации советского населения, прежде чем можно было бы осуществить переход к демократии (Migranjan 1990; N.N. 1989).
Как и в случае с Чили и неолиберализмом в целом, неолибералы в России не стремились к ослаблению государства. Крах советских государственных институтов был не результатом неолиберальных реформ, а катастрофического провала перестройки, роста национализма по всему Советскому Союзу в конце 1980-х годов и раскола между российской и всесоюзными элитами в Москве в 1991 году - до того, как неолибералы получили доступ к власти (Rutland 2013). Восхищение Пиночетом, которое проявляли некоторые российские неолибералы, скорее, объясняет их стремление к сильному государству, способному реализовать их идеи вопреки корыстным интересам и демократическому большинству. На фоне и без того рушащегося политического и экономического порядка в начале 1992 года большинство цен было отменено. После того, как в послевоенной Западной Германии стали широко упоминаться реформы Эрхарда, реформаторы начали процесс дерегулирования и приватизации советской экономики. Вопреки господствующим экономическим идеям членов полудемократического парламента и все более враждебным взглядам большинства населения, неолибералы боролись за свое видение экономического порядка — по собственному настоянию и инициативе, а не под давлением извне. И, как и везде, российский неолиберализм не был проектом по сохранению классовых привилегий, а был явно направлен против корыстных интересов старой советской управленческой элиты (Gajdar 1997; Koen and Phillips 1993).
Несмотря на эти неолиберальные последствия — и, чтобы еще раз вернуться к третьему аргументу этой статьи, — российское государство 1990-х годов не следует называть “неолиберальным”. Даже в меньшей степени, чем в Чили, Россия когда-либо видела что-либо близкое к полному осуществлению неолиберальной программы (Rutland 2013). Российские неолибералы были крошечным меньшинством, которое всегда конкурировало с противоположными взглядами большинства политических элит на государство и экономику. Авторитарная рыночная экономика не была путем, выбранным постсоветскими правительствами. Найшуль, вернувшись из паломничества к Пиночету в 1991 году, основал Национальный институт российских реформ по чилийским лекалам, но в основном безуспешно лоббировал свои взгляды среди российских политиков (среди них в середине 1990-х годов был бывший генерал Александр Лебедь). Попытки Гайдара протолкнуть свои планы реформ вскоре провалились из-за массового сопротивления российского парламента, на который старая управленческая элита оказывала большое влияние. Закон о банкротстве, имеющий решающее значение для свободной рыночной экономики, так и не был принят; продолжались массовые субсидии государственным компаниям, что вкупе с настойчивостью парламента в повышении заработной платы и количественным смягчением со стороны российского Центрального банка резко усугубило инфляцию и, таким образом, сделало рыночные реформы все более непопулярными среди значительной части населения России (Gomulka 1995, 341).
Вскоре Гайдар был уволен с поста вице-премьера. Дерегулирование замедлилось, и приватизация российских государственных компаний была в значительной степени инсайдерским делом, что позволило сконцентрировать значительные богатства в руках старой номенклатуры и нескольких предпринимателей с не менее хорошими связями, которые понимали, какие отрасли российской промышленности по-прежнему будут представлять ценность в условиях открытой рыночной экономики. Борьба за власть и массовый грабеж, сопровождавшие приватизацию российской экономики в 1990-х годах, имели очень мало общего с неолиберальными идеями, и возникновение современного продажного кланового капитализма не было следствием политики “неолиберального правительства” или “неолиберального государства”.
*- Борис Кагарлицкий признан "иностранным агентом".
** - Подробнее про "Змеиную горку" можно почитать здесь.