Décharge.

— Дерьмо!

Пальцы механического протеза дрогнули, разжались. Перьевая ручка, которую он теребил секунду назад, с противным звоном грохнулась об пол, и кончик пера, жалобно хрустнув, загнулся. Чернила растеклись по дереву липкой, темной лужей, заливая корпус.

Эбардо сорвался с места раньше, чем успел подумать. Рванулся вниз, неловко сбрасывая ноги с кресла, хотя ещё минуту назад сидел, уютно прижав колени к груди. Под столом — непроглядная темень. Свет настольной лампы бил откуда-то сверху, только мешая, бликуя на отшлифованных досках. Пальцы лихорадочно зашарили по полу, скользили по стыкам, пытаясь нащупать проклятую ручку в этой чертовой темноте.

— Блядь, да что ж такое...

Нашёл. Но вместе с ручкой пальцы окунулись в расплескавшиеся чернила. Липкая жижа залила ладони, растеклась по механическим суставам, затекла под ногти, оставила на коже грязные разводы, похожие на свежие синяки.

— Ты что там под столом потерял?

— Джейс!

Эбардо дёрнулся, вскинулся, уже открыв рот, чтобы выплюнуть порцию гневной тирады или хотя бы жалобу, но не рассчитал. Теснота, духота, кресло в спину, стол над головой — и затылок встречается с ребром столешницы. Глухой, увесистый звук, от которого в висках вспыхнуло, а терпение лопнуло с противным, протяжным шипением.

Сверху — смешок. Сдавленный, приглушённый, такой, будто человек давится смехом в голос и вот-вот лопнет, если выпустит его наружу.

Ладонь впилась в кожаную обивку, толчок — и кресло с сухим скрежетом улетело в стену, жалобно стукнувшись спинкой с ближайшей стеной. Крылья за спиной вздрогнули, сгустились, инстинктивно сжались над головой — защищая или просто реагируя, инстинктивно или нарочно, не важно. Важно, что он встал.

Брови сползлись к переносице тяжёлой складкой, зелёные глаза полыхнули холодной яростью, пересохшие губы растянулись в оскале. Механические пальцы сжали злополучную ручку с хрустом, ломая корпус, и в следующую секунду рука взметнулась в бросок. Ошмётки пластика и металла унеслись в полумрак прихожей, туда, где в темноте горели пять пар пурпурных огоньков.

— Хороший бросок, — сухо, без тени насмешки.

Джейс вышел на свет, заложив руки за спину, пальцы сцеплены в замок, в ладонях что-то зажато. Шаг, ещё один — не спеша, с ленцой, но внимательно следя за реакцией.

— Завались. Всё настроение испортил.

Нахохлился весь, распрямил плечи и отвернулся, бросив через плечо взгляд, способный убить на месте. Красноречивое: «Если пришёл мозги выносить — вали отсюда.»

Ответа не последовало.

Потомок Ави приблизился вплотную. Не лез с расспросами, не требовал исповеди, не напрашивался на внимание. Злишься? Ну и злись. Себе дороже. Лишь бы не выёбывался. Эбардо и не стал.

Когда чужая рука взяла его собственную, поначалу сделалось неуютно. Не страшно, нет, скорее… противно. Но не от самого прикосновения — от мысли, что пальцы все в чернилах, въевшихся в стыки металла и кожу касаются чего-то любимого. А его спутник жизни уже принялся стирать пятна за ранее принесёнными влажными салфетками. Ну, или пытаться. Молча. Терпеливо. Стирал, размазывал, пытался оттереть то, что уже въелось в кожу и стыки металла.

— Ты что ещё делаешь?

— Ты похож на клубок негативных эмоций, — проигнорировал вопрос, продолжая сосредоточенно тереть уже почерневшей салфеткой. — Рычишь, шипишь, грубишь. Мне, знаешь ли, не очень приятно.

— Стыдить теперь будешь? — огрызнулся мужчина, дёрнувшись и резко высвобождая руку. — Уходи.

— Нет. — Голос остался ровным, без тени обиды. — Я пришёл не за этим. Я хочу помочь.

Дать разрядку. 

Очередное «проваливай» застыло на кончике языка, так и не сорвавшись. Холод в зелёных глазах дрогнул, сменяясь чем-то почти детским — растерянностью, которую Эбардо даже не пытался скрыть в его присутствии. Плечи сгорбились, крылья за спиной смиренно сложились, заняв привычное, бренное положение. Тяжёлая ладонь легла на плечо, сжала крепко, но без боли. Потянула к себе. Плавным, почти ласковым движением скользнула от плеча к затылку и прижала его щёку к своей груди. Вторая рука обвила спину, легла поверх лопаток — прямо на одно из крыльев, приминая, согревая.

— Ты безнадёжен, — буркнул Эбардо в ткань мантии, и в голосе его, вопреки всему, проскользнула почти искренняя усмешка.

Над ними сомкнулись крылья. Два массивных, чёрных как смоль крыла — не его, чужие, — расправились и укрыли, создавая плотный, непроницаемый кокон, в котором вдруг стало тепло. И надёжно.

— Тебе уже не так паршиво одаривать этот мир своей красотой?

Уголки губ дрогнули — всего на миг, но он заметил. Комплимент был не дежурной любезностью, не подачкой для раздутого эго. Ави был искренним. И это было эффективнее любых слов.

— Не паршиво, — тихо отозвался, и в голосе его мелькнуло что-то тёплое. — Наглец.

Легкий, шутливый толчок в плечо — без грубости, без фальши. Ухмылка, лишённая привычного расчётливого холода. Эбардо поднял голову, встретился с пурпурными глазами. Нежный, почти манящий блеск. Бесчувственное выражение лица, привычно не выражающее ничего. Но движения, хватка, то, как он смотрел в ответ — говорило громче любых внешних проявлений.

Джейс был предсказуем. Но не чёрств.
Только не с ним. С ним он был особенно спокоен. И полностью открыт.

Клонится ниже. Массивные ладони ложатся на острые скулы, обхватывают бережно, но крепко — не убежишь. Лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается, горячее, сбитое. И ловкий манёвр — всего лишь поворот головы, всего один миллиметр — стирает последнюю грань.

Долгий. Сладкий. Бесконечный.

Поцелуй не лишён нежности — напротив, для начала он слишком тягуч, слишком мёдом по губам, и это выбивает почву из-под ног быстрее любого удара. Всё желание заканчивать исчезает. Совсем. Бесповоротно.

Руки, безобразные, безвозвратно изуродованы рубцами, перечёркнутые шрамами — свежими, старыми — обвиваются вокруг чужой шеи. Пальцы впиваются в лохматый, тёмный загривок, сжимают волосы у самых корней, до лёгкого покалывания в коже. В какой-то момент приходится позорно привстать на носки — Джейс повёл, потянул за собой, и будь ты хоть трижды здоровенным, против его напора не попрёшь. Хватка только ужесточилась. Ситуация стала только естественней.

Зубы с ощутимой, голодной требовательностью впиваются в нижнюю губу. Челюсти сжимаются — ровно настолько, чтобы почувствовать, чтобы дрожь прошла по позвоночнику. Без крови. Без желания сделать больно. Это и есть та самая разрядка. Тот самый контроль. Пусть мимолётный, но такой необходимый.

В ответ — тихое шипение. Беззлобное. Почти одобрительное.
А потом наступает его черёд.

Поцелуй, ещё минуту назад сдержанный и почти нежный, перетекает в открытую борьбу. За воздух. За власть. За то, кто первый сдастся и будет молить о пощаде. Пока никто не сдаётся.

Толчок вперёд. Ещё один. Ещё.
Пока обе фигуры не натыкаются на стол.

Руки Джейса хватают, тянут вверх, усаживают на злосчастную столешницу — и ни на миг поцелуй не разрывается. Крылья за спиной работают на автомате: широкий взмах, и всё, что стояло на столе, летит в тартарары. Бумаги — шуршащим веером в стороны. Лампа — следом, с глухим звоном, и теперь она сиротливо подсвечивает происходящее снизу, выхватывая из темноты тени, скулы, сцепленные пальцы, дрожащие крылья.

Так даже лучше.

И только когда его собственные бёдра оказываются зажаты меж бёдер Эбардо — плотно, горячо, без зазора — позволяет себе оторваться. Выдыхает. Медленно. Тягуче.

Самый благоговейный вздох, на который он только был способен.

Продолжает без спроса, без указаний, знает, что требует положение, что требуют эти глаза. 

Пальцы подцепляют пряжку ремня, вытягивают его наконечник, оттягивают чуть в сторону, высвобождая язычок, чтобы одним резким движением расстегнуть его окончательно. Вывернуть пуговицу и дёрнуть ширинку, где уже виднелся бугорок. 

Руки скользят внутрь, обхватывают ткань брюк вместе с резинкой белья — и одним движением стягивают всё вниз, к щиколоткам.

— Осторожнее, идиот.

Джейс не реагирует. Вместо ответа он медленно опускается на колени — так, словно собирается вознести молитву, которых отродясь не знал. Разводит бёдра шире, открывая себе полный обзор. Колени ложатся ему на плечи, таз приподнимается навстречу. Одна рука ложится на взъерошенную чёрную макушку — не направляя, просто находя опору. Второй локоть упирается в столешницу, удерживая равновесие.

Горячее дыхание опаляет нежную кожу, губы почти невесомо скользят по налитому кровью члену, целуют лобок. Язык медленно обводит всю длину, пробуя на вкус, изучая. Для него она кажется почти несерьёзной — но дрогнувшее одобрение на лице Эбардо не оставляет сомнений: всё правильно. Всё так, как должно быть.

Мягко обхватывает головку. Голова под натиском настойчивых пальцев на затылке покорно клонится вниз, обжигая жаром ротовой полости целиком. Легко и с нескрываемым обожанием отстраняется — но не выпускает, удерживает губами самую чувствительную часть, чтобы в следующее мгновение вновь опуститься вниз. До основания. До хрипа.

Вниз, вверх, вниз, вверх.
Ритмично, методично и крайне эффективно.

До такой степени, что уже через тридцать секунд после начала из груди, некогда непоколебимого и сурового правителя вырывается стон. Глубокий. Протяжный. Сорванный с губ против воли.

Голова откидывается назад. Пальцы — живые и механические — сжимаются в один огромный, дрожащий кулак. Губы приоткрыты, ловят воздух рваными, прерывистыми глотками. Вдохи мешаются со скулением, почти беззвучно. А взгляд — тот самый острый, стальной взгляд, перед которым трепетали последователи, — теряет фокус, стекленеет, устремляясь куда-то в потолок, в никуда.

Двигается с привычной методичностью — ритмично, глубоко, не сбавляя темпа. Язык работает в унисон с губами, ласкает, доводит до исступления. Краем уха ловит участившееся дыхание, прерывистые вздохи, которые срываются с губ Эбардо всё чаще, всё отчаяннее. И в этом шуме — невысказанное, почти молитвенное: я на грани, не смей останавливаться.

В подтверждение пальцы в его волосах сжимаются до боли. Крепче. Важнее. Принуждая оставаться на месте, не сметь отстраняться, пока всё не выплеснется до капли.

Джейс давит в себе раздражённый вздох. Движения становятся жёстче, грубее — он принимает это как расплату. Как акт искупления за всё, через что прошёл его партнёр, чтобы стать таким податливым только для него. Но где-то в глубине, в самой тёмной части сознания, уже зреет обещание: когда настанет его черёд — он заставит глотать так же. До последней капли.

А пока — он работает. Глубже. Быстрее.

Мужчина выгибается, пальцы скребут по столешнице в поисках опоры, кулак с механическими протезами сжимается до хруста. 

— Джейс... 

Ещё несколько движений — резких, глубоких, до спазма в чужом горле — и тело прошибает судорогой. Кончает с глухим, сорванным стоном, выгибаясь до хруста в позвоночнике. 

Горячо. Густо. Терпко.

Джейс принимает. Не с первого мгновения — внутри всё сжимается от протеста, инстинктивного, животного желания отстраниться, выплюнуть. Чужая плоть, чужая жидкость — это слишком, это нарушает все выстроенные барьеры. Но пальцы в его волосах держат мёртвой хваткой, не позволяя и мысли о бегстве. И он остаётся. Глотает через силу, давясь, чувствуя, как по подбородку течет собственная слюна вперемешку с чужой спермой. Без охоты. 

Потому что надо. Потому что так решил. Потому что это — тоже часть расплаты.

Когда хватка наконец ослабевает, медленно, почти нехотя отстраняется. Проводит тыльной стороной ладони по губам, стирая следы. Сглатывает горечь. И поднимает взгляд — пурпурный, тёмный, непроницаемый.

— Доволен? — хрипло, без тени насмешки.

— Ты хорошо постарался, молодец.

Одобряет, принимая более устойчивое положение, пока Джейс молча помогает стянуть повисшие на щиколотках брюки с бельём. Вещи небрежно летят в сторону кресла, даже не пытаясь приземлиться аккуратно.

Начинает спускать собственные штаны — без тени стеснения, с деловитой уверенностью существа, который знает, чего хочет. Подхватывает Эбардо, всё ещё сидящего на столе, разворачивает спиной к себе и мягко, но настойчиво подталкивает вперёд, вынуждая прогнуться.

— Это ты что задумал? — в голосе проскальзывает знакомая раздражённая нотка.

Упирается грудью в столешницу, крылья расправляются в стороны — инстинктивно, рефлекторно, как тогда. Руки уже хозяйничают на его пояснице, методично разминают, поглаживают, спускаются ниже, с деловым видом исследуя чужую задницу.

— Продолжение.

Без особого интереса, будто отвечает на вопрос о погоде. Прижимается бёдрами плотнее, примеряется, скользит.

— Подними задницу выше. Либо я сам.

Угроза пустая — Эбардо даже дёрнуться не успевает, как он уже перехватывает его за талию, тянет на себя, заставляя лечь на живот и приподняться так, как нужно ему. Член скользит по копчику, обещающе, но пока без конкретных действий.

— Идиот, какого хрена ты делаешь?

— Ты слишком низкий, мне было неудобно. — склоняется ниже, почти касаясь губами уха. — Потрудись порадовать меня отдачей.

Первыми проскальзывают пальцы — не без помощи смазки, которую Джейс нашарил в одном из нижних ящиков стола. Проба пера. Подготовка к тому, что следом пойдёт в ход. Габаритам куда серьёзнее, тем, что уж точно не пощадят.

Отдача — сдержанная, ровно как он и ожидал. Но это быстро исправится, стоило только сменить пальцы на нечто более весомое.

Одна рука остаётся на талии. Вторая пристраивает головку члена к чуть влажному анусу. С усилием, но проталкивает самый кончик — и чувствует, как всё внутри напрягается, сжимается до предела.

— Расслабься. Делаешь только хуже.

Комментарий брошен с нескрываемым величием. Бёдра подаются вперёд, проталкиваясь глубже. Закрепив успех, возвращает вторую руку на бедро и начинает двигаться. Медленно. Позволяет себе войти почти целиком — и ловит сдавленное:

— Блять...

В голове вспышкой — перекошенное лицо Эбардо, кривящееся от спектра нахлынувших чувств. Вожделение. Стыд. Дискомфорт. Соотношение габаритов у них всегда было... внушительным. Не каждый готов терпеть в себе столь переполняющее чувство заполненности.

Но он был терпелив. Джейс двигается медленно, осторожно, толкается неспеша, набирая темп ровно настолько, чтобы не сломать.

Голова клонится вниз. Крылья почти накрывают его, скрывая от нежелательных глаз, создавая кокон. Нарастает жар. Губы касаются затылка — мимолётная похвала, награда за терпение. Движения набирают темп, глаза блаженно закрываются от ощущения трения об узкие, обжигающе горячие стенки.

В минуту слабости рука скользит вниз, обхватывает член Эбардо. Тот под ним уже кряхтит и хнычет, давно готовый, ждущий. Он принимается мастурбировать ему в такт собственным толчкам.

Ритм сбивается. Дыхание тяжелеет. Чувствует, как внутри всё сжимается в тугую, нестерпимую спираль.

Кончает резко, глубоко, с глухим рыком, вжимаясь бёдрами до предела. Секунда — и горячая волна заполняет изнутри, густо, полно, до предела. Месть за то, что пришлось глотать самому. За горечь на языке. За унижение, которому он позволил случиться.

Но это не конец.

Джейс перехватывает его под мышки, рывком поднимает, разворачивает лицом к окну, спиной к двери, предчувствуя скорое вторжение. Парень только и успевает упереться ладонями в его грудь, как новый толчок — особенно глубокий, добивающий — выбивает из груди сдавленный всхлип. Ещё один. Ещё.

— Джейс, твою мать, подожди...

Поздно.

Сзади, где-то у двери, раздаётся отчётливый скрип.

— Папа? Папа Джейс? Вы не заняты? Мы не можем уснуть, нам нужна сказка на ночь!

В дверном проёме возникает силуэт маленького мальчика. Это был Горбатик. Их приёмный сын. Он замирает на пороге, дезориентированный открывшейся картиной: кабинет утопает во мраке, бумаги разбросаны по полу, лампа сиротливо валяется где-то в стороне, отбрасывая причудливые тени.

У обоих сердце совершает отчаянный кульбит и проваливается куда-то вниз. Эбардо прикусывает язык до металлического привкуса — и в ту же секунду оказывается в надёжных объятиях чужих крыльев. Мужчина оборачивает его плотно, почти больно, создавая непроницаемый для детских глаз кокон и прижимает к груди.

— Конечно, дорогой. — Голос Джейса звучит ровно, даже мягко, лишь лёгкая хрипотца выдает секундное замешательство. — Я сейчас подойду. Но сперва я попрошу тебя почистить зубки. Как закончишь — я уже буду ждать.

— Мы уже чистили!

— Тогда... — переводит дыхание, чувствуя, как под крыльями мелко подрагивает сгорбившийся парень. — Позволь мне договорить с папой. Ровно через три минуты я буду у тебя.

— Ура! Мы будем ждать!

Топот маленьких ног удаляется по коридору, затихая где-то в глубине дома.

Несколько секунд — абсолютная тишина. Затем медленно, очень медленно выдыхает. Крылья расслабляются, раскрываются, выпуская Эбардо из плена.

— Твою мать, — шепчет тот в пространство, стремясь взглянуть в открывшийся вид. Голос сдавленный, но в нём проскальзывает истерическая нотка — то ли смех, то ли паника.