Цыганка

В сентябре 1944 года в Венгрии меня вызвали в штаб и дали задание взять взвод казаков поехать верхами около города Ньиредьхаза. Там нам нужно было принять 600-700 голов крупного рогатого скота и перегнать его на станцию Завое, что в 70 километрах от того места и уже там сдать стадо коменданту железнодорожной станции. На дорогу дали три дня и продуктов сухим пайком. Я никогда скотом не занимался, разве что выгонял свою корову на пастбище в табун. Приняв скот и распределив казаков вокруг табуна, мы тронулись в путь. И о Боже! Спасибо, что мы были на лошадях! Скотина вся была из разных мест и вела себя яко вольные казаки. Все наши лошади и мы сами были в мыле от них. Впереди виднелось село, и я дал задание двум казакам ехать аллюром и на краю села найти большой двор, куда бы мы смогли загнать стадо.

В стаде было два быка-осеменителя. Слава Богу, они нагрешились по несколько раз и шли тихо мирно. Целый день мы их гнали, не давая пастись. В пути не встретилось ни речки, ни озера где бы можно было напоить скот. Прогнав табун, на метров 500-700 параллельно нашей дороге обнаружили, что там вытекает небольшая речка и так же дальше течет параллельно нашей дороге. Увидев воду, бык-осеменитель издал утробный мычащий звук. И все стадо в 700 голов скота враз издает такое же мычание. От этого у нас аж мороз по коже пошел, а наши лошади стали неудержимы и понесли нас от стада. Лишь в метрах 200-ах мы смогли их остановить и успокоить.

Вернувшись к табуну, увидели, что все стадо бросилось в речку напиться воды. На это было страшно смотреть. Там образовалась давка, как в детстве - куча мала. Добрая половина стада зашла в воду и разбрелась по речке. Многие же животные лежали на берегу, задрав ноги к верху, так как их сбили с ног те, кто посильнее, что бы добраться до воды. Слава Богу, что те, что стояли в речке напились и начали двигаться по речке вверх, давая другим зайти и попить. На наше счастье весь табун уже поднялся и стоял на ногах, но из реки выходить не желал. Ни наши выстрелы, ни хворостины не могли выгнать их оттуда. Стадо стояло в воде по брюхо и хвостами отмахивалось от оводов.

Мы собрались все вместе и стали обсуждать, что же нам делать и как выгнать стадо из воды. В это время подъехали два казака, посланные на разведку. Они доложили, что нашли большой двор, где мы можем разместить табун со скотом. Вместе с казаками прибежала чья-то небольшая собачка.

Я вспомнил случай, который был на Кавказе. Одна корова вместе с травой съела паука, и ее раздуло так, что казалось, она вот-вот лопнет. Тогда приняли решение ее зарезать пока она не сдохла сама. Когда резали, мимо проходило колхозное стадо коров. Учуяв запах крови, коровы понеслись, задрав хвосты, сбивая все на своем пути. И тут мне пришла в голову мысль застрелить собаку, привязать к веревке метров на десять и пусть казаки с этой ношей перейдут речку и по другой стороне берега неспешно тянут собаку за собой.

Все то, что я объяснил казакам, они сделали. Но прежде чем казаку с собакой ехать на тот берег, приказал остальным срезать в роще длинные хворостины и выстроится полукругом на протяжении метров, для того, что бы собрать стадо в табун. "Давай, казаче, действуй! Да смотри, усиди в седле, что бы твой конь, заслышав кровь не скинул тебя!" И как только он переехал на другой берег, и стал подъезжать к коровам стоящим в воде, как все они, словно по мановению волшебной палочки, стали выскакивать из речки, задрав хвосты. Все бы ничего, но на нашу беду гнали поселковый табун и весь наш скот с поднятыми хвостами перемешался с поселковым. Нам ничего не оставалось, как загнать весь скот вместе во двор.

Через некоторое время половина поселка прибежала на двор разбирать свою скотину. Но как ее теперь узнать где, чья и сколько их было в табуне?

Я собрал старших казаков для принятия решения как нам поступить в сложившейся ситуации. Решили, что каждый пастух знает свою скотину. Значит, каждый будет заходить в загон, брать свою корову и проходить мимо ворот с дежурившими казаками, и если пастух докажет, что корова принадлежит ему, то его выпустят. Но перед этим мероприятием каждый хозяин должен принести 3-5 литра вина, пару кусков сала или пару килограмм копченого окорока, а кто не принесет, у того корову реквизируем, сославшись на военное время. Двум казакам приказал взять третью лошадь и на ней доставить пастуха до хаты, в которой он живет, и оставаться там. Да просил передать ему, что если от стада раздастся выстрел в знак того, что он врет, что это его корова, тогда я сам подожгу его хату, сарай и конюшню. Один казак остался с пастухом, давая ему понять, что с нами шутки плохи, если будет врать. Второй казак поехал с пастухом-свидетелем. Приехав к гурту наших и сельских коров, он объяснил всем селянам наш приказ на оброк за коров и при этом добавил, командир казаков, отвезен к хате пастуха и в случае обмана, заслышав выстрел, начнет поджигать его усадьбу. Он слезно умолял не обманывать казаков и брать только своих коров, иначе он станет погорельцем. Все выслушали и одобрительно зацокали языками и заторопились по домам за продуктами и вином, дабы скорее вызволить свою скотину из плена. Пару раз я подходил к воротам и наблюдал, как казаки берут оброк-дань и, оставшись довольным, ушел, не стал мешать.

Вскоре ко мне пришел мой командир взвода Терещенко с двумя казаками, и принесли два трехлитровых бутыля с вином, оплетенные хворостинами, сало, окорок, хлеб, чеснок, зеленый лук, брынзу, головку сыра. Терещенко стал накрывать на стол, и я дал команду вахмистру Бойко до 12 часов, что бы дежурили удвоенным караулом, а потом уже можно караул ослабить, что бы казаки выспались, но проверить всех, чтоб не перепились. Рано утром планировалось выгнать стадо.

Только мы выпили по кружке вина, как раздался женский крик и голоса возбужденных казаков. Через пару минут в хату, в которой мы находились, казаки заводят женщину, держа ее за обе руки, а она вырывается и бьет их по сапогам своими босыми ногами. Орет и даже за ухо или нос пытается цапнуть. Смотрю я на нее восхищенно, а она: яко пантера в саванне, не боится никого. Пустите ее, говорю, пусть немного успокоится, а вы расскажите, что случилось? Казаки поведали, что когда все уже разобрали своих коров и мы отпустили пастуха, увидели, как она тянула корову за веревку, обвязанную вокруг рогов. Мы спросили, куда? А она объясняет мимикой, дескать, это ее корова.

Но наши коровы крупные, не такие низкорослые, как у селян, да и тавро наше на левых ляжках, тогда мы ее и схватили и прямиком к вам. А она начала нас бить ногами, плеваться, ну мы ей малость и поддали, пару плетей дали по заднице, что б угомонилась. Я задал ей вопрос: "Ты зачем нашу корову украла?" Молчит. Смотрит исподлобья. Когда же я ее рассмотрел хорошо - ба! Да она - цыганка, причем очень симпатичная, с большой шевелюрой кучерявых, черных как смоль волос! Казаков, приведших ее, повелел идти вечерять (ужинать). "Ешьте, пейте - говорю - только в меру, завтра рано выступаем." Казаки ушли, и мы пригласили ее за стол, налили вина. Выпили, закусили, еще выпили пару, раз и она совсем осмелела. Говорит: "Мне треба вака", то есть корову, пусть казак уйдет, и мы договоримся. Терещенко ни слова не говоря, налил кружку вина, выпил, улыбнулся и был таков, хлопнул дверями. Мы выпили уже вдвоем, и она говорит, давай я пойду, найду корову, она ведь еще с веревкой на рогах, а потом приведу и привяжу ее к яблоне, И сразу же приду к тебе. Зная, что вместе с коровой казаки ее не пропустят, говорю, иди, ищи свою корову, а я подожду, ведь убежать ты не сможешь ни одна не вместе с коровой. Не убежишь! Она ушла, нашла корову, привела и привязала к яблоне. В хату зашла вся запыхавшаяся, видно корова не хотела от стада уходить и упиралась. Села за стол, сама, без спроса, налила две кружки вина, дала мне. Взяв в свою руку кружку, дает мне понять, давай, мол, корову обмоем. Мы выпили еще пару раз и тогда она, совсем осмелев, говорит (вернее показывает руками и мимикой), давай еще маленького телка, показывая рукой, какого. Я улыбаюсь, головой мотаю, и что ты дашь, спрашиваю? Она же в ответ подняла платье, все в оборках, до самого подбородка, встала передо мной нагая. Взглянул я на нее, и хотя и был хмельной, но, видя перед собой Венеру, стал вмиг трезвый! Схватил с кровати ватное одеяло, бросив его на пол, подскочил к ней, схватил под ноги, легонько положил на одеяло. Глянул на дверь - закрыто. Надо было бы на крючок закрыть, да ладно, думаю, Терещенко не придет, он же знает, что здесь будет, коль она его почти прогнала. Еще раз глянул на нее, лежащую, почти обомлел, меня начало трясти так, что я даже никак не мог расстегнуть брюки - галифе. Рванул ширинку так, что пуговицы во все стороны разлетелись. Только я лег на нее, как кто- то сзади мои ноги зажал как клещами и потянул меня с нее! Я поехал бородой сначала по грудям, потом по животу и ниже живота, и дальше меня тянет! Слышу, дверь щелкнула, а сам бородой зацепился за порожек, ударился так, что скулы даже щелкнули, а в глазах желтые круги запрыгали. Чувствую, куда то лечу, потом куда то падаю, а встать сразу не могу, так как ноги зажаты были. Отдышавшись подтянул брюки, вскочил, держа их рукой что бы не упали, ведь пуговки то разлетелись. Вбежав в хату, схватил Шмайсер и дал по кустам пару очередей. Подошел до ворот, спрашиваю казаков:
- Кто проходил?
- Да ваша знакомая выбежала, хохоча, а вы в газоне, наверное, цветы рвали, и она вас не дождалась. Да знали бы вы, какие цветы я там рвал...

Захожу в хату, а там уже сидит Терещенко, улыбаясь, говорит:
- С охотой тебя есаул! Надо же такую дичь подстрелил!
При этих словах я подумал что, все-таки гада убил! Мы выпили, я ему говорю: - - Мы здесь его закопаем, а ты двум казакам скажи, пусть в кустах выкопают яму, да захоронят, а мы утром уйдем, и ищи - свищи нас потом!
Есаул, отвечает
- Да ты корову убил, ты что!? Хочешь, пойдем, посмотрим?
Пришли на место. Корова лежала на боку, в кустах, из ран еще сочилась кровь. Что, спрашивает, будем делать есаул? Хорунжий, говорю, у меня с испугу появилась мысль. Мы идем, подымаем хозяина двора, вместе с хозяйкой, и еще одного казака. Хозяину говорим, что дадим ему застреленную корову, они втроем ее обдирают. Шкуру и мясо отдаем ему, но на утро для казаков они должны сварить ведро мяса. А сам утром запряжет лошадь и весь, данный нам оброк погрузит на каруцу (подводу) и отвезет на станцию Завое. Казак же, который всю ночь будет помогать, хозяевам обрабатывать корову и солить мясо, будет спать на его бричке. Утром, только начало небо нас обогревать, как разбудили караульные. Мы все поели, малость выпили, сели на коней, стали выгонять стадо. Отдохнувшая за ночь скотина послушно выходила из ограды, в я дал команду гнать стадо табуном дальше. Мы с Терещенко подъехали к дому хозяина посмотреть, как идет погрузка нашего добра. Хозяин сказал, что все уже погрузили, и они тронутся в путь следом за нами. Казаку я наказал, чтобы не спал, пока не догонят нас с табуном. "Смотри, чтоб хозяин тебя не убил, - говорю - не спи, пока нас не догонишь!"

Мы вдвоем выехали с хозяйского двора, а по всему селу поют петухи, как у нас на Кавказе. У меня сразу так сердце забилось! Увижу ли я снова свой Кавказ, услышу ли крик станичных петухов?.. Терещенко, увидев, что я загрустил, говорит, если есть желание, расскажи, за что убил корову и откуда синяк на бороде? Ох, отвечаю, Мыкола, расскажу, только ты чтоб - никому! Чтобы казаки втихаря не смеялись. Как вспомню, так самому не верится! Что это со мной было!

Отъехали от селения на расстояние с километр. Еще очень рано, но вот-вот взойдет солнце. Рассказывая Терещенко свои перипетия, вижу, что он, куда то в сторону смотрит и, наверное, меня плохо слушает. Поворачивает ко мне свое лицо, говорит, смотри, есаул, кто-то стоит на кургане в белом. Скорее всего, это женщина, и она смотрит на нас.

Подъехали поближе, да это же цыганка! Мыкола, говорю, ты давай, поезжай, догоняй наших, а я поеду, посмотрю, кто это. Хорошо, отвечает, подожду еще, и если все в порядке, уеду. Натянул поводья своей Марфы и вперед! За ночь лошадь отдохнула, и с места взяла аллюр, так, что даже ветер в ушах засвистел, и я не заметил, как оказался на кургане. Цыганка стояла в белом платье, в белых легких туфлях на низком каблуке. На шее висело множество золотых монет, я даже подумал, что на такое богатство можно танк, или самолет купить. Глядя на нее, сразу не заметил, что на траве расстелена скатерть. А на ней - бутыль с вином и море закуски. Она же мне показывает, что даешь мне теленка с коровой и я твоя. Эх, была - не была, что я теряю, что меня ждет впереди! Смотрю, Терещенко еще стоит, ждет сигнала - ехать или ждать меня. Махнул рукой, минута, и он на бугре. Мыкола, слазь с коня, иди и привяжи мою Марфу за куст.

Мы сели, пару раз выпили. Терещенко с нее глаз не сводит. Я ему говорю, смотри не сглазь ее, а то у тебя такие глазливые глаза, что ты и в степи змею голыми руками взять можешь. Спрашиваю цыганку жестом, кто ж возьмет корову и телка, казаки ж все уже далеко уехали. Она немного спустилась с кургана и что-то прокричала кому-то. Затем указывает на Мыколу и показывает, вот мол, пусть он едет. Тот же мигом прыгнул в седло и, не вдевая ноги в стремена, выехал на дорогу. И тут я заметил, что к нему подъезжает всадник на лошади без седла. Высокий мужчина, весь в черном, а по плечам рассыпаны волосы. Так вот кто меня ночью за ноги тянул с цыганки!

Солнце уже встало, все ожило и защебетало. Только моя Марфа копытами стучит, давая мне понять, что нам пора догонять ушедших. Цыганка поняла, что у меня на душе кошки скребут, подошла, обняла меня, положив голову на мою грудь. У меня на душе сразу стало легко-легко. От волос на ее голове исходил необъяснимый запах, но не такой как от духов. Я несколько раз вдохнул ее запах, и у меня голова закружилась. Она подняла голову и, смеясь, посмотрела в мои глаза, и я увидел в ее глазах, что я ей нравлюсь. Мы с ней сели, выпили, закусили, еще пару раз выпили. Она встала напротив солнца, сбросила туфли и подняла платье до подбородка, показывая, смотри, какая есть. В то время я уже малость знал и девчат и женщин, но такой фигуры мне еще лицезреть не приходилось. Взяв меня за руку, она отвела меня от стола, уложилась сама на траву и закрыла глаза. Я яко волк на волчицу набросился на нее. И, о боги! Ничего не могу сделать! Уж такая у нее растительность непробиваемая.

Поняв мое затруднение, она взяла мой греховодник и другой рукой раздвинула растительность. И я дома, хотя чуть не соскочил, думая, что она, во что-то другое воткнула, ибо там было так горячо. Поняв, что я могу соскочить с ней, она обхватила меня ногами и стала делать движения вверх - в низ. Мне так сразу стало приятно и хорошо, что я боялся головокружения и испугался, что упаду с нее. Да какой же я казак! Дал ей понять, что сам буду делать, смотрю на нее, а она улыбается. Через некоторое время она начала стонать, царапать мне спину. И в это время я почувствовал, как из греховодника струей выскакивает сперма. Она, по-видимому, тоже кончила, вся расслабилась, затем дернулась всем телом, вытянула ноги, раскинула руки и откинула голову.

Я вскочил на ноги и стал приводить в порядок греховодника, отирая его платком. Смотрю на нее, а она не шевелится. Подбежав к ней, поднял ее голову и поцеловал ее в мочки ушей и губы. Она дважды открывала глаза и снова закрывала, затем, встряхнув головой, вскочила на ноги. Через несколько минут она снова взяла меня за руку и повела за курган, на его другую сторону, обняла, поцеловала в щеку и, расстегнув мне ширинку, спустила брюки. Показала мне, что надо лечь на спину, и я без сопротивления лег, мысленно говоря, баламут - не подведи казака, встань! Подняв до шеи свое платье, дотронулась до бесстыдника пальчиками, и он яко солдат на подъеме вскочил! Она села на него, а я думаю, о Господи, я такого еще не испытывал! Начала делать движения вверх - вниз все ускоряя темп. Сколько она не прыгала на мне, он, яко солдат стоял на карауле, наверное, он чувствовал, что скоро он годами не сможет получать такие наслаждения. Скоро она стала двигаться тише и тише, глядя на меня мутными глазами, закачалась сидя на мне, медленно завалилась на бок, только нога слегка в судороге задергались. Подняв с земли свой китель, укрыл ее обнаженное тело.

Слышно было как Марфа, соскучившись по своим друзьям, заржала и стала бить копытами о землю. Видимо конское ржанье ее разбудило и привело в чувство. Мы вернулись к скатерти, она села на траву и показала, что хочет вина. Мы чокнулись кружками и выпили на брудершафт. Затем, немного пошатываясь, она пошла, танцевать вокруг стола, делая движения грудями и попой раза три в одну сторону и в другую, напевая при этом «Домине луэшти». Я про себя думаю, Господи, спасибо, Господи, спасибо! У меня от всего увиденного волосы на голове дыбом встали. Казалось, было очень хорошо, безумно и приятно! Полушатаясь, после танца она подошла к бутыли с вином и налив две полные кружки, расплескивая все, протянула мне. Дав мне кружку, сама мизинец левой руки омочила в вине и притронулась к соску на левой груди, затем поднесла ко рту, показывая, что бы я поцеловал. В голове за долю секунды пронеслась мысль, как казак будет пить, и целовать палец!? Но, глянув, на ее обнаженный и сияющий на солнце стан, сам взял ее руку, омочил в вине и поцеловал. Она обняла меня, поцеловала в обе щеки, что-то пошарила рукой в моем чубе, вырвала пучок волос. Затем открыла свой медальон, висевший на шее, в нем я заметил седые волосы. К ним она положила и мои.

Мы снова сели, выпили, и я смотрю, на нас и не верится даже, какие мы родные стали друг другу. Отойдя от стола, она села, предложив сесть и мне. Повалив меня на свои колени, стала шевелить мой темно-каштановый чуб, напевала грустную песню. Поцеловав в шею, говорит, дай мне твою руку, погадаю. Какое то время смотрела, и ее глаза такими грустными стали, я улыбнулся. Посмотрев на меня, она как могла, стала объяснять мне. Как я ее тогда понял - меня не убьют, но я буду далеко-далеко, где холодно-холодно и так долго-долго - покачала плечами и головой дает понять мне о моем будущем.  Но, говорит, не умрешь, еще увидишь свою маму. Мы выпили, а после сказанного вино не брало. Я отрезвел, так на меня подействовало сказанное.

Я взглянул на часы, она это заметила. Поняв, что мне уже надо ехать, встала, обняла и дала понять мол езжай. Встал на колени, обнял ее ноги и поцеловал ее в живот и ниже. Сняв часы, перепутав с расстройства, одел их ей не на ту руку. Она улыбнулась, понимая мое состояние.

Подошел к своей Марфе, еле сел на нее, так она была не терпима. Она взяла с места галоп, и я еле держался в седле. Проскакав с километр, оглянулся, а она стоит все на том же месте, как камень. Приложив к губам и поцеловав запястье руки, показал, что передаю ей поцелуй. Отпустил поводья и лошадь понеслась как вихрь, даже ветер в ушах шумит. Вот поворот дороги влево. Думаю, что вот, больше ее не увижу. Вновь остановил лошадь, смотрю в ее сторону, а она все так же стоит как каменная гора. Пустив поводья, понесся, как по воздуху летел. Закрыл глаза чтоб мошка не влетела, а в глазах она стоит на кургане, в белом платье. А Марфа несет меня в неизвестность!

Головко Семён Георгиевич.

Норильск, 30.03.2006.