Цветы на костях

Рейтинг: R.

Персонажи: Эйвинд, Дориан.

Метки: ханахаки, яд, поцелуи, измена, насилие.

Утром его встречал серый потолок. Изо дня в день, каждый раз вот уже... Сколько? Неделю? Нет, прошло очевидно больше. Воспоминания первых дней всё ещё мерцают в памяти, словно злополучная встреча произошла совсем недавно. Спасибо, хозяин здешних катакомб оказался не таким скрягой, каким охарактеризовал его Дориан с первого взгляда.

В его распоряжении невероятной щедрости подарок: тёмная комнатушка в которой он едва может расправить крылья во всю ширину да матрас не первой свежести в углу камеры. К своей собственности можно причислить и кандалы с кровавыми пятнами по всей стене, но Дориан скромно обходится своими пожитками, тем более, что цепи переодически обретают владельца.

Здесь пернатый важный гость. Можно сказать, соучастник. Ассистент, который делает всю грязную работу в обмен на существование. Его нисколько не волновала судьба попавших сюда бедолаг, сколько собственный проведенный вечер. Тело так и трепетало в радости от вчерашнего. Кислый душок компонентов, которой стелился по полу, бросал в жар, кружил голову подобно опиуму. Дориан представлял жар рук на талии, тот самый одеколон, купленый у странствующего торговца, мужской голос, с мурлыкающе рассказывающий ему о том, что собирается сделать с его руками.

Лежа спиной к матрасу, пернатый вытянул их вверх, воодушевлённо разглядывая чёрточки на коже. Графитовый оттенок её не сильно подходил для таких работ, но врач заметил четкую разницу: некоторые набухли, воспалившись до тёмных пятен — это точно тот прозрачный яд в колбочке МТ079 с отдушиной спирта, который Эйвинд принёс недавно; некоторые подали признаки загноения — причины тому могут быть разные, он предпочитает думать о несостоятельности нанесенного раствора; некоторые не изменились вовсе или выдали неочевидную реакцию, что говорит о плохих условиях эксперимента. Ранки пощипывали, чесались, опухали, а Дориан смотрел, словно заворожённый, и представлял, как его руки окажутся в чужих, как их ощупают, протокольно нажмут на больную зону...

Тело пробило приятным ознобом. Пуша крылья, он зябко потянулся, сжимаясь в один пернатый ком. С самого начала Эйвинд казался ему гадким, таким гадким! Они часто бронились на чём свет стоит, перемывали друг другу кости за любую мелочь. Прямо там, на другой стене, в кандалах. Ох, сколько стоило ему плюнуть в лицо! Или отправить к мамочке — ха-ха! Тело болело так — словами не передать. У этого дракона есть запал, когда дело касается взаимных оскорблений. Есть в нём что-то такое обаятельное, такое притягательное, возможно, природная харизма, добрый блеск в глазах. Дориан хотел бы ловить этот взгляд вечно. Он хотел работать вместе с ним наверху, хотел помогать в таверне.

Реакция была странной. По крайней мере, пернатый до сих пор не понимает почему получил пару синяков за желание помочь.

Дни пролетали с заметной тяжестью. В камере делать нечего, кроме как гонять одни и те же мысли покругу да перекладываться с боку на бок. Вскоре шум в таверне стих, вместе с тем оповещая о скорой встрече. Дориан отсчитывал секунды до момента, когда в коридоре скрипнет люк, а дощечки прогнутся под тяжёлыми ботинками.

Хозяин подвала появился на удивление быстро, птиц пожмурился от света открывшейся двери, на пол с лязгом грохнулась миска с едой, в помещении за стенами разбилось что-то стеклянное.

— Да блять!

Дверь, отворившаяся недавно, с оглушительным стуком захлопнулась. Звуки исходили то с одной, то с другой стороны. Что-то билось, открывались дверцы шкафов, помещение вновь заполнялось запахом кислоты. Однако очень быстро снаружи вновь стихло. Дориан лишь мельком глянул на свой ужин: желудок стянуло ни то от волнения, ни то от ненасытного голода. Его нутро всё горело от предчувствия. Он не знал что произошло, уже стоя у двери, он вглядывался в щель.

Пустая испорченная лаборатория, залитый пол, тёмный коридор на склад, источник света в виде одной масляной лампы.

Дверь поддалась его напору: она оказалась не заперта. Дориан побоялся сходу влететь в реагент со стеклом, поэтому, перебирая ногами, ступал аккуратно, поглядывая за угол к ведущей наверх лестнице.

Сверху доносились звуки.

Птиц не мог разобрать их. Это не разговоры, нечто глухое, больше похожее на вздохи или хрипы. С каждым шагом оно приближалось. Сердце оборвалось на ступеньках. Ноги словно погрузились в пол. Из-за люка донеслось протяжное «а-ах».

Его замолотило, всё сжалось, пространство вокруг повело его в стороны. Нечто между тошнотой и головокружительной мигренью встало поперек горла. Вместе с тем, лицо Дориана бросило в жар. Вся кровь натекла к голове, оставляя тело дрожать от озноба.

То были стоны. Женские стоны. И с каждым страстным вздохом земля всё дальше уходила из-под ног. Часы сузились до мгновений. Затяжной вздох. Он пробудился ото сна, помотал головой. Стон. Почувствовал руками ступеньки. Ещё стон. Глаза испустили влагу. Приоткрытые губы, дрожа, поймали воздух. В один миг мир свернулся в точку.

Его не существует. Вернее, никогда не существовало. Эйвинд всегда был бабником. Это не первый раз. Не последний. Он всегда изменял, он никогда не изменится. Сердцу больно, сердцу не прикажешь. Свыкнуться никогда не получится. Свыкнуться можно. Неужели ему недостаточно?Можно ли вырвать крылья?

В конце ослепительный свет.

— Блять! А-а-ах. Ты чё тут сидишь? Хы-хы, — крышку люка отворили, взгляд Дориана поймал чужое развеселённое набухшее от алкоголя лицо, — ну, тогда лови давай!

Прежде чем птиц успел опомниться, перед ним уже оказались две связанные женские стопы. Тело тут же заскользило по ступенькам прямо на него, благо Дориан всё ещё был прикован к полу, чтобы поймать их и не укатиться следом.

Он помог Эйвинду спустить тело вниз. Его по-прежнему трясло, но хозяина подвала носило в стороны не меньше. Птиц чувствовал себя падалью на этом минном поле. Руки двигались сами собой, в мыслях пусто, словно последний час его голову использовали взамен музыкального инструмента.

С того момента прошло пару дней. Таких затяжных и промёрзлых дней, что Дориан поневоле ослаб. Скрытый страх, который он отметал каждый раз, когда замечал на своём драконе помаду или сладкие духи, оказался реальностью.

Эйвинд любит женщин, он обожает их. Насколько же феминен птиц? Его острые черты лица, выраженные скулы, короткая стрижка едва ли победит внешность красотки напротив. Даже закованная в кандалы с потёкшей косметикой она по прежнему выглядела ухожено, словно цветок, пробивающийся  сквозь бетонные стены. Сколько воды утекло с того дня... Дориан плохо помнил подробности, казалось, что всё то было сном, что Эйвинд ни в коем случае не виноват, а девушка лишь паранойя. На негнущихся ногах он тогда перемыл всю лабораторию, уложил пьянчугу спать, обустроил гостью в комнатушке и больше не желал выходить на свет.

Птиц винил во всём себя. Это вечное головокружение, тошнота... Руки так и тянулись вырвать из покрова комок перьев или расцарапать кожу до крови. Словно что-то рвалось изнутри, ломало ребра, порой до слёз изматывая сердце. Яркие и веселые моменты, всплывающие в памяти в самый неподходящий момент, делали намного больнее. Эйвинд больше не заходил к нему поболтать: подбрасывал тарелки с едой да обновлял уколы снотворного подопытной. Они больше не возились вместе над препаратами, не изучали составы, на нем не ставились эксперименты. Что говорить, Дориан тускнел на глазах, червячок обиды высасывал все силы. Казалось, он сросся с матрасом и больше никогда в жизни не встанет.

— Иу! Ужин! — В комнату проник свет, со звонким скрежетом на пол упала тяжёлая тарелка. — Что ты? Даже не посмотришь на меня? Эй!

Получив ободряющий пинок в спину, птиц одарил подошедшего язвительным взглядом из-за плеча.

— Мне на твои лохматки смотреть тошно, поднимайся!

Комплимент к крыльям не самый лучший. Дориан поднялся не сразу. Пинок пришёлся на больное место между лопаток, так что сначала он зашёлся лёгким кашлем, а позже сгорбился над коленями, размышляя о сущем.

— Между прочим всё это время я был занят, и мне пришла такая идея! Просто вдумайся: что если взять и переместить духа из одного тела в другое! А? Представь, так можно украсть не только тело, но и магию! Представь, иметь крылья, не тратя энергию на весь этот духовный сумасброд!

Дракон взволнованно водил хвостом по полу. За всё это время Дориан даже не удосужился поднять глаза на его спину. Эйвинд так увлеченно рассказывал, продлевая снотворное девушке, что не сразу заметил это тревожное молчание.

— ... А что если взять не один тип магии, взять и смешать несколько духов, или, скажем, если два террианца колдуют руками, при пересадке рук их магия изменится или исчезнет? — Дориан опомнился, когда заметил Эйвинда на колене перед собой, когти вцепились в шею, заставляя жертву обратить взгляд на него, — тварь такая, помереть вздумал?! Ты знаешь сколько еды ты выжрал?! Посмотри на свою пустую тарелку! Посмотри! Думаешь оно всё так даётся?!  Жрёшь, значит хочешь жить! Почему ты мне не отвечаешь, сволочь?!

Чужой хват перекрыл кислород, птиц захрипел и заморщился, уворачиваясь от напора. Он упёрся руками в локти монстра в попытках побороть силу, явно превосходившую его.

— Как... Как связано?....

Играясь с жертвой дракон то сжимал, то разжимал когти. Наружу успело сбежать всего пару слов.

— Как связано? Что связано?

— Руки и... Возможность колдовать, — Дориан откинул голову к стене, провисая в чужих лапах, — я, например, колдую невербально, мне голову отрезать?

— А... Ха-ха! — Эйвинд ядовито ухмыльнулся, перебирая пальцами скулы и подбородок, словно мягкое тесто, — могу устроить, хочешь?

Его хищные глаза блеснули, вероятно, представляя вид этой ужасной картины.

— Нисколько, — птиц склонил голову, потираясь о ладонь, — ты так давно не обращался ко мне, я бы мог уже начать. Ты и прошлый эксперимент так и не проверил.

Эйвинд провёл пальцем по его губам. Дурман пробежал мурашками по коже. Блаженство захватило в тот момент, когда их губы соприкоснулись вместе. Всего мгновения хватило, чтобы внутри всё перевернулось. Дракон не остановился на одном. Поцелуем покрыли уголки губ, нос, щеки, он оттягивал кожу, словно поедая каждый кусочек. Щекотливые движения заставляли птица извиваться ужом в чужих руках. В них хотелось утонуть, быть съеденным без остатка. А с губ, не прерываясь, срывались радостные хохотки.

— Пошли, я там стекляшки обрабатывал, они, должно быть, уже остыли.

Эйвинд поднялся на ноги, подавая руку. Дориан молчаливо поднялся следом.

В тот день до него вновь дошла весть о том, что Эйвинд облюбовал другую.

Птичка больше не покинула гнезда.

Подобные чувства она испытывала впервые. Не впервые ей бежать в руки насильника, не впервые ластится под его губами, впервые же ощущать полное одиночество и отчаяние. Она никому не нужна, ей некуда бежать, она сама заточила себя в эти стены, сама создала тот воображаемый мир, который ломался по щелчку пальцев. Дориан допускал мысли о том, что им пользуются. Это очевидно. Только вот все размышления приводили к одному выводу: а что, собственно, делать? Куда бежать? Он был свидетелем нескольких побегов. Изначально птиц хотел выбраться, используя совершенно иную тактику. Кто знал, что чужое смазливое личико так западёт в душу.... Соблазнили его быстро и бесповоротно. Настолько, что сейчас Дориан чувствует невероятную боль, стоит двинуться на миллиметр.

Тело не слушалось. В глазах резь. Что-то живёт внутри, оно пускает корни, сжимает лёгкие, питаясь нескончаемыми эмоциями. Матрас, стены, потолок - он стал единым целым. Растянулся во все стороны, питаясь смертью словно прикормкой. Пустил цветы, завял без солнца и вырос на костях, окружённый тьмой.

Оборвалась его жизнь без свидетелей. Без молитв или любви. Одиноко, словно в сказке, во сне, бесконечным светом без земли. Дориан расцвёл. Пустил побеги, взрастил цветы манер себя. Он врос в ту тюрьму, где каждый цветок — застывшее сердце. Оно помнит тепло, что ушло безвозвратно, но продолжает тянуться сквозь тернии, в поля. Никто не заплакал, никто не пришёл. Дерево помнит как сердце болело. Теперь тянет ветки сквозь камни в золу, чтобы там, в вышине, сгореть и согреться.