Цветущий лёд

Ледяные лилии плавают по небесному штилю, лепестки их, как буран снежных звёзд, падают и разбиваются, так же, как и стрелы, пролетающие сквозь ладони лесных старцев, одна за другой они гнались за шубой густой и взглядом матёрым, рвущимся в потоке страха и отчаяния.

- Сюда, оно здесь! – Кричали братья людские, как след глазами учуяли, так вперёд погнались до самого горного перевала, но снег был хитёр, и чтобы защитить чудовище, укутанное в страданиях несчастных. Замёл те следы, будто живой был, будто людей невзлюбил за их жестокость и слепоту прирождённую.

Однако коль слепы были люди, находились и те, кому бельно на глазах не падало, а наоборот, проясняло истину, правду в глазах просеивало, но чудовищу было невдомёк. Уж больно жгучие взгляды у молодцов диких. Им бы рвать, да метать, куда больно им, до доброты, да до тяжёлой ноши зверья человеческого.

Убежал тот зверь в пещеру дальнюю, а снег всё мёл, да мёл без остановки иглами своими ледяными людей осыпал, отгонял подальше их, чтобы пыл поумерили, и луки с копьями сложили перед стихией снежной.

- За что же участь моя такая тёмная… - Говорило чудовище, прижимаясь к ноге своей мохнатой. А из неё кистью, словно художник кровавым следом по снегу, писал свой шедевр жестокий. Ранен он был больно, а тело дрожью обдавалась холодной, как и сам лёд за пещерой тёмной.

Держа в руках ягоды, да мясо звериное, вцепился он без доли внимания. Не злой он был и не хороший, сам по себе жил среди снежных гор, где люди охотой занимались. Но людей он этих ненавидел, и ненависть была его непринуждённой. Не вид их ему не нравился, а характер, уж более потёртый в снежных бурях, да кровожаден при охотничьих делах. Как видели, что зверьё какое проходит мимо, сразу на еду, да на шубу пускали.

И как в мире жить, если зверь не зверь, а человек не лучше зверя… - Никак… - Глубоко вздохнув, ответило чудовище, перевалившись на другой бок. Жил он в этой пещере долго и гостей не жаловал, да и какие могут быть гости, если все волшебные существа либо сгинули от переплёта остроконечных птиц, либо же сбежали, поджав свой хвост.

Судьба его была незавидной: на клыках острых, что пара ножей, стекала окровавленная туша, а пил он только травяные настойки да со стаканов деревянных, чтобы стекло в пальцах своих не размять. Силушки у него было немерено, но красотой, увы, был обделён, человеческий силуэт в оковах звериного укроя, без доли изящества и красоты мелькал в засыпанном входе пещеры.

- Люди… - Сказал он тихо, будто с тревогой в голосе, что даже стук зубов был мимолетно услышан. – Страшные люди… - Сказал он вновь самому себе, напоминая о единственном ужасе, обитающем в ледяных горах, и, не спеша обматывая кровавую пелену целебными травами, становился гораздо спокойнее.

Трава то была необычная, как к ране прикладывалась, так и в кожу превращалась, исцеляя всё так же быстро, как и вода, леденела в этих забытых краях и, исцелив зверя, усыпила его своей прохладой вдоль опаляющей раны, сгущающей свои краски.

На вид он страшен, взгляд острый, что жжёт, соприкасаясь с чужими глазами. Шкура чёрная, будто чернильное небо, поедающие весь свет, а лицо что гримаса уродливости, пугает даже самых отпетых воинов, за плечами которых десятки лет с оружием в руках.

Пещера была его домом, и мебель в ней человеческим глазам родно. Увидь один раз, так сразу поймёшь: рукой мастера сделана не иначе. Стулья вытянуты, сделаны с душой и на совесть. Столовая утварь без щепки на дереве. Хватай да кути на здоровье, а побрякушек навалом, что рога мерцающие, аль лёд не тающий. Одно интереснее другого.

А пока спало чудовище в пещере своей укрытой, воины да охотники блуждали по лесу заснеженному. Под ногами их шуба ледяная похрустывала, следы оставляя за собой, как знамение смерти тёмной… Вдоль деревьев шли, ветви сминая руками, хрустели, да ломали почём зря.

Но была в этой группе людей одна дева. Светлая кожа столь бела, что со снегом перепутать не мудрено, а глаза чистые, голубые, как небо или лёд, что льется вдоль её холодной крови. Суровая хоть и мягка на лицо, но ветви обходила словно в танце, кружилась, не ступала по гиблым дланям лесных манков. И опытом если не лучше, то точно упрямее остальных мужчин была. А звали её Магнолия.

- Вот-вот начнётся буря, уходим, братцы! – Высказал мужчина, грудью своей выпячивая да подбородок к верху подымая. Столь серьезный был его тон, что все остальные без мыслей непрошеных сразу же за ним последовали. Братом он был упрямой Магнолии и единственным, кого она ни в какую не слушалась, как и сейчас, в сторону, уходя от взгляда его сурового. – И ты, сестра Магнолия, не стоит со зверем в самоволку сражаться. Не осилишь и сгинешь, как наши отец, да мать…

- Раз хоронишь меня без веры, то и отпустишь без слёз. Мне твоя личина зверская страшнее самого зверя будет, а коль захочешь помочь мне в битве, так не стану противиться помощи крови родной. – Сказала Магнолия к груди своей руку, прикладывая. Слова её были от чистого сердца, однако снег со стороны Георгина её брата был пепельней обычного, и ушёл он дальше с воинами своими, не взглянув в глаза голубые, нежные, что само небо, что щурились гневно, да расширялись со злобой неистовой. – Пропадись ты в своём зазнайстве, хоть под носом снегу прощуришь! – Выкрикнула девушка в след брату и отправилась дальше, невзирая на преграды хрустальные, что по глазам обтекались.

В шагах её была лишь уверенность, а буря сказила лицо, что есть мочи, будто сдержать пыталась её нрав и её саму. От пещеры, где зверь спал, и силы свои в покое восстанавливал, и хоть ноги крепко держали Магнолию, оступиться ей суждено и упасть в снежное поле, усыпанное застывшими цветками. Лепесточки их были, что стекло ситцевое отражали красоту девушки и боль её, что по ногам трещинами разошлась.

А пещера, в которой чудище спало, было под руку ей. Незримое, что есть скрытое за глазами дикими, но глаза Магнолии не слепы. Правду видела хоть и скрытую, и только-только руку протянув к снегу замыленному, увидела, как он сам во все стороны расходился, почувствовал, как кровь холодная к снежинкам острым прикасается.

И когда пещера отворила свои тайны, девушка тут же остановилась. Взгляд её пал не более на зверя, чем на мебель, что стояла поодаль, словно пропустила из виду ужасные клыки да шкуру, мусоленную в пятнах грязи. Глаза её поблескивали, а интерес не спадал. Видно, впервые с волшебством встречалась с глазу на глаз. Тут и фигурки деревянные сами двигались без чьей-то помощи. Да и огонёк горел рядом, не рыжий, как листья осеннего созидания, а синий, почти прозрачными лентами танцующий в пещере тёмной.

Зверь перевалился в сторону охотницы ярой и, как ощутил аромат от неё яблок весенних в пору зимнюю, так и отворил глаза перед ужасом своим. Вскочил он тут же в сторону, ощетинился и сказал грохочущим, что сам гром голосом. – Что человеку надо в моём доме!? – И когти его сами вырывались из ножен. Желание кого-то ранить не было, а в глазах и вовсе ярость не переливалась.

- Чудовище! Тебя мы всё это время пасли на снежных полях… - Остановилась девушка, достав топор со своего бедра, а пред ней чудище два, а то и все три метра высотой, но не ринулась она в бой бездумно вбирая ненависть по кличу боевому, а напротив, сложила оружие, взглянув во взгляд напуганный. – Больно добрый ты для чудовища, коль слухи о тебе правдивы, то почему жива я? Ещё и на ногах стою. Воздух холодный, вдыхаю. – Усомнилась девушка и взглядом более чутко прослеживала людской образ в чудовище неистовом.

А зверь, точь девушка, более мягок стал в голосе и, увидев, как хромает она на одну ногу, подойти вздумал помочь бескорыстно, да вот ненависть по обе сторона одинакова была. И топор, может, и висел на её бедре, но рукой Магнолии прижимался чутка, блюдя за своим новым знакомым.

- Вы ранены? – Вопросил муж, что медленно вдоль стенки шёл к своим запасам.

- Не буду ранена, если ты уберёшь свои зубья страшные, да клыки отчеканенные, и подальше рожу вытянешь, чтобы запах из пасти не смрадил. – Осмелела девушка, на нрав не капли мёда не мазала, а лишь топила в своём собственном соку.

- Столько грозишься, а по существу, не зреешь, словно так-то и надо в чужом доме разговаривать…

- С таким, что в чужом, что в брошенном доме без презрения не посмотришь! – Сказала девушка, а сама в своих же словах долю грязную заметила и признав ошибку, промолчав секунду другую, ответила вновь. – Извиняюсь за грубость свою, но зверский облик в роду моём жуткий больно, да и страху нагоняет дикого, что руки дрожат неустанно.

Повернулось чудище мордой своей, а взгляд на руки девушки пал, что не дрожали, а наоборот крепко сжимали воздух в запястиях, не похоже, что ей страшно было, но и спокойной её назвать язык не поворачивался. - Руки твои врут или притворяются больно смело, но интересно мне, что же оружие своё не выворачиваешь, да не мстишь за братьев по ныне давно ушедших…

- Корни мои родные столь далеко простираются, что были, да были, и не вспомнишь самых краев поминального древа, да и не грущу я за решения предков и не стараюсь угодить их воле давней... Однако. – Остановилась дева, взглянув на зеркало, треснувшее, что вмятины все вобрало, и зверя в осколках отражало, боясь вновь разозлить лик его безобразный. – Брат мой охоту ведёт за чудовищем страшным и жутким, но когти ты отпустил без боя, и мне неведома причина, по которой смерть идёт по твою голову.

- Урод я ужасный, что от своего вида детей заставит плакать безумолку, а взрослых за факела держаться, что духу хватит. – Говорило чудовище беспристрастно, с унынием в голосе и медленно по полочкам своим лазило, пока не достало мазь целебную, что выглядит как лёд, но мягкая, словно овечья шерсть. – Не бойся… - Тихо сказало чудовище и пальцем по холодной ноге девушки провёл, что-та аж вздохнула, как легко стало от мази чудесной.

Магнолия расслабилась, сидела у входа и наблюдала со стороны, а чудовище и не смотрело на неё разве что убиралось, да еду из чудотворных овощей готовило, был в руках его жлеб, как хлеб, но желейной сластью оборачивался, а была ягода красная, что земляника, да внутри сок бьется в полых стенках. И, казалось девушке воевольной, чего чудовище касалось, то магию, да, волшебный образ обретало, вот только само оно венцом красоты было пропущено.

- А имя, то есть у тебя? – Поинтересовалась девушка. Интересно стало ей, что за зверь этот, который в ужасе всех людей держит, а сам и мухи не обидит.

- Жас… - Сказал он тихо и осторожно, пытаясь не спугнуть своего гостя резким ответом, но что для других было резким и неожиданным, для Магнолии являлось лишь штилем, словно ничего не было для неё страшным, кроме себе подобных, кроме брата своего, что вечно слонялся по пути брани и кровопролития безнаказанного.

Магнолия видела в звере, не больше зверя, чем человека, живёт себе на окраине холодной, попивает чаи из трав нежнейших и волшебничает, как колдун над вещами обыденными. Суть их меняет, да отраженный образ из зазеркалья вытягивает. И тогда-то Магнолия и задумалась пуще прежнего… “А за что охотимся мы за человеком настоящим, почему волки в овечьей шкуре такие мерзкие и злостные? По снегу ходят, волшебство протаптывая грязью с кожаных сапог.”

- Красота твоя неземная от одного вида силами награждает, а характер хоть и колкий, но ручку копья сдержит, – Сказал Жас, описывая то, что видел перед собой, этот задумчивый и плавающий из стороны в сторону взгляд, нежно клубящийся в волне глубоких размышлений.

- Силами награждает? – Улыбнулась девушка, улыбка её до боли редкая была, всё время хмурая, да серьезная, а как в мыслях плавала, так и выплыть на берег ясности и не могла, а тут думы, как рукой, снялись. Интересно ей стало, что чудовище думает о ней, как оно видит и как ощущает. – Скажи-ка мне, Жас, ещё чего интересного обо мне, ибо нравится слушать, ведь боле комплиментов от своей родни сыскать не могу. Всем им только о битвах слагать легенды, да хвастаться трофеями по лесам рыскающими.

- Красота твоя словно снежинка. Смотришь на тебя и насладиться не можешь, а прикоснёшься. – Вытянул Жас свою ладонь громоздкую, - Растет. Не успеешь и прочувствовать её нежность необъятную.

Девушка грудь свою вытянула, гордо смотрела, но гордость, как и сам снег таяла, а на её коже белой, так и вовсе румянцем нежным отдавалась. Не видела она прежде такой красноречивости, а от чудовища так и вовсе ожидать не могла, но увидев лицо его грустное, что шерстью посыпанное, вновь на мысли разошлась глубокие, и как мысли от головы отскакивать стали, так и от губ отскочили в прямом смысле этого слова. – Пойду я Жас до дому своего, приду к тебе позднее, ты уж не скучай, а то родня роднёй, но брат мой, боюсь, искать будет до смерти своей не иначе.

- Всё хорошо, но как зовут красавицу, что видит во мне не одного лишь зверя, либо глаза твои голубые, и правда часть бескрайнего неба, что зреет за всем и вся, либо бельно снежное от них лишь отражается. – Вновь с лаской заговорило чудовище, слова его мягкие, так и вгоняли в краски воинственную деву. Прежде столь много красок лишь кровью по лицу обдавалось, а тут жестокости нет, одно тепло и в груди тотчас билось сердце, сказать хотелось много слов, но расцветало лишь одно.

- Магнолия… - Сказала дева, и, выпрыгнув через окно, как нежный сокол в поднебесье, закрылась снежным полотном…

- Магнолия… - Сказал мужчина, услышав голос из тех губ, что лаской обретали нежность, он видел в ней свою красу…

Шла девушка спокойно, а буря, что прежде злобно расплескивала своими ледеными иглами, пропускала Магнолию, как подругу свою, ибо в глазах её цветы распускались, а по коже след красный лился, нежности вспоминала, да, искренне радовалась каждому слову того, чей образ пугал лишь видом своим, но душа была словно цветок, нежна и одновременно бесподобна.

Чувствовала Магнолия, как дорога без соринки снежной ведёт обратно до дому, будто и не одна она шла, а под руку с волшебством, словно Жас держал её, вёл вперёд, а иногда и радовал звоном сосулек, играющих на ветвистых ладонях деревьев, радовалась она искренне до того, как до дома своего дошла, а там, на пороге, в крепости заснеженной, да в руинах, битвами исписанными, вновь маску свою ледяную примеряла без эмоций и характером, выкованным из стали, и ударив со всей своей силы об дверь деревянную, в шаги злостные вслушалась.

- Кто смеет прерывать меня в часы вожделения… - Сказал мужчина, вышедший нагой перед девушкой, тело его что бликами лунными, каждый шрам на теле освещало одно лишь смирение в его лице нагнетало, а ненависть так пуще прежнего, даже без рук, Магнолию в сторону отталкивало. – Ааа… Сестрица моя возвратилась, благо не погибла в пасти чудовища ужасного и не заледенела во льдах, как и хиляки желтоклювые. – В голосе его доля уныния и сарказма превосходила любые пределы, а надменное отношение и вовсе заставляло Магнолию закатывать глаза по каждое слово её отвратного брата.

- Уж поверь, братец, твоя морда куда страшнее этого чудовища будет. Уж лучше её не видеть, чем в пасте чужой сгинуть. – Остра была Магнолия в словах и глазами словно в суть зрела, жгучий был взгляд, хоть и очи голубые спокойствие и холод собой выражали.

Но, а Георгин всё так же изподлобья глядел ни во что не ставил сестру свою, а по тому, как слова последние с её губ отскакивали, и сам принимался отвечать в своём духе. – Ну так… - Заговорил он, достав топор, небрежно воткнутый в кровать, где дамы вальяжно простынями укрывались, - Давай! Держи свой шанс, отсеки голову чудовищу… - Мерзко улыбнулся мужчина, подставляя лезвие топора к шее своей подстрекая решимость и стойкость сильной девушки, но та лишь отошла в сторону и топор к земле приложила. Чуждо ей было убивать людей, так просто чужую жизнь брать в свои руки.

- Грязно ты играешь, не скажу иначе. Однако руки марать об и без того грязного дурня не собираюсь… - Высказала девушка и косой своей сплетёной было бы коснулась, но лишь ветром мимо глаз Георгина прошлась, забыв про вид мужчины непотребный и характер его бестактный.

- Куда это ты?!

- Не хочу прерывать твои “часы вожделения”, – С остротой в голосе отвечала Магнолия, исчезая из глаз мужчины, коему было всё равно не только на саму сестру, но и на её безопасность. Столь он был скверным в своих мыслях, что питался только тщеславием, да вином кровавым и женщинами в таланте вечернем излюбленных мастериц.

День за днём Магнолия возвращалась к Жасу, бывало, и ночью убегала в самый стылый холод. Но вокруг неё то снежинки горящие падали, то свечи путь оттаивали. Чудовище тот колдуном был, и не мудрено, что и за магию свою в плату облик человеческий отдал. Весело деве той было с чудовищем, и видела она в нём больше человека, чем монстра, которому смерть чужая была бы в радость.

С каждым закатом и рассветом новым думы Магнолии становились короче, а улыбка, что прежде тлела в руках её замозоленных , раскрывалась широко, вгоняя братьев воинских, да сестёр завистливых в подозрения беспочвенные, рассказывать стали без утайки лорду своему, что братом родным для Магнолии являлся. – Уходит девица по утру и радостно домой воротится! Нежели с кем кутит из народа северного, да все молчком и не слышали, и не видели о страстях сестры битвы…

Нарастала тень над чудищем магическим, да над девой воинственной поднималась, что волна морская, корабли съедающая, аль лава, кипящая по узорам земельным, деревья в жертву плавящая… И как час пришёл, Магнолия вновь со своим любимым встретилась. Чувства её были неземной красоты, а облик монстра не пугал храброе сердце, что билось на перепутье лугов тысячелистников белоснежных, опадающих век своими снежинками заострёнными.

Чудовище видело в деве зеркало души своей, что без трещин и излишней лести, без тягостей и лжи раскрывало сердце, что уже поди, в глубине льдов, изнемогало. Она вытащила Жаса из плена, в котором лик его ужасный держался цепями ненависти к самому себе. И день за днём он магию ей показывал, то птиц вил из иголок еловых, да льда хрустального, то ладонью по наитию прикасался, будто вновь тепло человеческое ощутить мечтал.

- Не чудовище ты, а человек только больше и взгляд страшнее… Но пущай взгляд кому другому, дает ненависть свою проявить. Слова твои, как бальзам, по моей душе льется, не дает пропасть в гневе перед своим братом. – Высказывалась Магнолия, попивая травяной чай вместе с чудовищем, что слов не молвил, а лишь слушал, смиренно улыбкой одаривая любимую свою единственную, что шуткой судьбы врагов вместе сроднила.

И как момент стих все звуки заснеженные, как краса в лице Магнолии в одних лишь закрытых глазах застыла Жас локоны её сдвинул и только-только губами хотел соприкоснуться, как запахом крови пропитался весь воздух и крики изголодавшихся воинов врывались в поле цветов стеклянных чьи кони гнедые в трещины все лепестки разламывали знамением смерти пугая.

Вышел среди воинов севера Георгин, конь его пепельный, как жатва пламенных ветров снег с грязью смешивала, а он то и первым спрыгнул вниз и заголосил в три горла по узорам льда, свою весть распыляя. – Сестра моя, дева битвы, не той дорогой пошла ты против меня, брата своего, глупая невежа в страсти со зверем сошлась, твой род обесчестен, а с ним и моя гордость, так выйди на бой свой последний и зверя покажи, коему и без боя суждено кормить воронов ненасытных!

- Стоило отсечь голову тебе раньше, братец, чтобы горделивость твоя впереди носа не шла! – Выкрикнула дева, топоры сжимая в ладонях своих обвязанных и рукой в сторону чудище выставляя приговаривала, тихо и осторожно. – Беги, куда глаза глядят! Не гоже умирать здесь любви моей первой и последней…

Не успели и шагу ступить наши герои, как все планы под корню срубались и вокруг пещеры, и поодаль. Воины стояли с луками, поджидали и усмехались над девой, роду своему неверной, что из пещеры выходила без страха, а перед Георгином лишь ухмылялась, довольно приговаривая. – Час твой пришёл с головой проститься, время твоё бледнеет, а душа замёрзнет под моей рукой…

- Коль будет так, зверь умрёт, и ты вместе с ним отдашься предсмертной агонии! – Заголосил мужчина, что пару из-за рта выплеснулось. Дай знать бельном укрывайся. А удары его под сталью меча двуручного снег вздымали, разрубая ветер и локонов след извилистый.

Топоры в руках воительницы не стояли без дела, и прыткая дама, как бестия, с криком яростным всю волю в возмездие вкладывала. Каждый удар ощущался под руками десятком воинов, а голова так и вовсе твердыней лоб проминала, словно и не остановить её нельзя было. И принудить было бессмысленно. Вольная птица, что сокол, рвёт жертву в воздухе, лишь только на земле кружась.

Удары за ударами. Магнолия настигала своего брата среди круга воинов, что грозно ухмылялись, а сквозь пещеру наблюдал Жас. Видел он в ней не воина жгучего, чьи топоры голодали по крови, а мастерицу, валькирию, танец, чей алыми лепестками снежную вуаль перекрашивал. Пока танцу этому подножку смелую не подставили, и стрела в пяту вонзалась Магнолии, чуть оступившись знавала она свой конец неизбежный, но не судьбу свою предрешённую.

Ладонью своей чудовище меч отклонило и защитить Магнолию выскочило, а как тело его показалось, как рык дикий эхом по лесным старцам прошёлся. Георгин тут же команду свою подал и град заострённых лепестков пронзал чудище. Один за другим, они не прекращали усыпать небо стрелами снежинки раскраивая и кожу разрывая в кровавом соке и крике девы, что под своим любимым, как под щитом живым пряталась, дрожащей рукой питаясь ненавистью своею. В оскале гнев ощущался, а глаза наливались злобой нечеловеческой и только-только хотела она вжаться в топоры свои жнецовские, как Жас улыбнулся ей, боль ощущая в последних мгновениях.

- Магнолия… Как цветок моей единственной зари… - Сказал мужчина на последнем издыхании, и губы его замерзающие ощутили тепло, медленно истекающие с поцелуя, а глаза, что раньше жизнью блистали, померкли, как свеча в дуновении ветра.

Отпустили люди луки свои смертоносные, и тело, померкшее чудовища в человека, обратилось. И не больно то он и отличался от других разве что бездыханно в снегах утопал, а из-под него гнев пламенем своим струился. Магнолия выходила наружу из-под любимого своего, что омрачённый стрелами тёмными осуждённый рукой мерзкой был закован во льдах снежной горы.

- Вот и судьба твоя пришла к завершению. – Вытянулся мужчина, надменно смотря на деву, яростную, что в лице, кроме крови родной, чужака видела, зверя того, за которым вечность они охотились, и топорами, взмахивая в его сторону, лишь промахивалась в угоду остальным, чей смех подобно плетям, Магнолию порол неустанно, и опрокинул брат сестру свою на след из крови, что стекал по белесой боли, и поднял меч над собой, застыв в одночасье.

Ледяные статуи меж людских образов появились все как один. В лёд заковались предсмертный, а снежинки пуще не падали с неба, лишь солнце выходило, как метлой снег весь на лесах холодных стирала, словно чудо последние с рук колдуна любимую свою спасало. Он был уже не живой, сердце не билось, и холодела кожа, но Магнолия цветок зари, его единственная жива осталась, и это ему награда.

- Зверь тот не зверь, а человечнее любого человека… - Тихо сказала Магнолия, и тело, словно росточком, в цветы обращалось, лепестками хватая её последний след из утекающих слёз.