Цветами радуги

Ночь после Гран-при Монцы пахла тем особым электричеством, что остаётся в воздухе после ухода многотысячной толпы болельщиков. Паддок давно опустел — механики свернули оборудование, пресса разъехалась, и только ветер гулял между моторхоумами, трепля растяжки и флаги. Где-то вдалеке ещё слышался гул последних грузовиков, но здесь, в тесной комнате отдыха McLaren, царила густая, почти осязаемая тишина. Её нарушало лишь неровное дыхание двоих и тихое гудение кондиционера под потолком.

Они выпили слишком много и слишком быстро. Сначала чтобы отметить подиум, потом чтобы смыть адреналин. А потом — просто потому что бутылка ещё оставалась, а реальность слишком настойчиво требовала быть прожитой.

Ландо лежал на полу, размазанный по холодному кафелю, как краска на палитре. Его оранжевая гоночная куртка была расстёгнута, влажная от шампанского и пота, белая футболка под ней прилипла к телу. Волосы, обычно уложенные в аккуратные кудри, теперь торчали в разные стороны мокрыми прядями. Щёки раскраснелись, глаза полуприкрыты, а губы приоткрыты. В нём не осталось ни капли той собранности, с которой он несколькими часами ранее выжимал педаль газа в пол на прямых Монцы. Сейчас он был похож на упавшую звезду — всё ещё горячую, но уже рассыпающуюся искрами.

Пиастри сидел рядом, прислонившись спиной к стене. Холод бетона просачивался сквозь тонкую ткань лонгслива, но он этого почти не замечал. Он всегда был таким — собранным, тихим, наблюдающим. Но сейчас в его глазах, обычно спокойных и глубоких, плескалось что-то неконтролируемое. Алкоголь сделал своё дело: реальность слегка таяла под ногами, как лёд под жаркими шинами.

— Оска… — голос британца вырвался из тишины красивым, но кривым, как каллиграфия пьяного мастера, — Ты когда-нибудь думал, что мы… как это…

Он замолчал, подбирая слова, и его рука взметнулась в воздух, рисуя невидимые узоры под потолком. Пальцы ловили тусклый свет аварийной лампы.

— Будто нас кто-то нарисовал цветами радуги, — выдохнул он наконец, — Понимаешь? Ты холодный синий и зелёный. Как твои глаза. Как лес. Как море перед штормом. А я оранжевый, красный и жёлтый. Как пожар. Как вспышка на старте. Мы разные, но когда нас смешивают…

Он осёкся, поймал взгляд австралийца и улыбнулся — пьяно, беззащитно, с ямочками на раскрасневшихся щеках.

Оскар протянул руку и провёл пальцами по его щеке. Осторожно, но не слишком. Словно наступал на ошибки прошлого, зная, что завтра снова будет квалификация. Кожа Ландо под его пальцами была горячей, чуть влажной, и он чувствовал, как та пульсирует жизнью.

— Ты опять в своём бреду, — тихо ответил младший, но уголок его рта дрогнул в улыбке. Редкой, драгоценной. В полумраке комнаты она сверкнула, как зажигалка среди спичек.

Норрис поймал его запястье. Пальцы обхватили тонкую кисть, сжали — не грубо, но настойчиво, — и притянули Пиастри ближе. Мир вокруг расплывался: огни трассы всё ещё мигали в голове, моторы ревели эхом где-то на самой границе сознания, но здесь, на этом холодном кафельном полу, всё отступало. Исчезало и проваливалось в никуда.

— Да пропади всё… — прошептал британец ему в шею, и его голос дрожью отдался по коже. Горячее дыхание опалило, вызвав мурашки, разбежавшиеся по спине, — Не надо проповедей. Мы как… как Читос и Честер. Как Паоло и Франческа. Чёрт возьми, метафор слишком много, но ты понимаешь. Ты всегда понимаешь…

Оскар тихо засмеялся — мягко, почти неслышно. Этот смех был похож на шёпот ветра в листве, на что-то очень личное, что он не показывал никому, кроме одного человека. Он лёг рядом, и их тела переплелись на холодном полу, как сироп времени. Горячая кожа британца обжигала, прохладная кожа австралийца остужала, и вместе они горели — ровным, неистовым пламенем.

Тёмная душа одного любила кроваво-красное другого. Разные до коварства, но именно поэтому — идеально.

Руки скользили, путались в одежде, в волосах. Пальцы Ландо прошлись по спине Оскара, ощущая каждый позвонок сквозь влажную ткань футболки, каждый напряжённый мускул, каждую дрожь. Дыхание сбивалось, становилось громче, чаще.

Комната наполнялась шёпотом, тихими стонами, шорохом сминаемой одежды.

Британец поцеловал его — жадно, будто бросая всё наугад и выходя наоборот, лучше, чем мечталось. Во вкусе поцелуя смешались шампанское и что-то сладкое, неуловимо принадлежащее только им двоим. Австралиец ответил с той самой тихой интенсивностью, от которой у старшего подгибались колени даже на прямой. Его ладони скользнули по горячим плечам Ландо, стягивая куртку, зарываясь под футболку, касаясь обнажённой кожи.

Пол был холодным, но им было жарко. Реальность становилась ненужной, распадалась на осколки, и каждый осколок преломлял свет по-своему. Оставались только вспышки: оранжевый огонь McLaren, пульсирующий где-то на периферии сознания; зелёный блеск в глазах младшего — глубокий, лесной, затягивающий; синий ночной свет, льющийся сквозь тонированное окно; красные пятна на щеках и шее, оставленные жадными поцелуями; жёлтые искры, вспыхивающие под закрытыми веками. И всё это смешивалось в один безумный, невыносимо прекрасный радужный вихрь, в котором не было ни прошлого, ни будущего.

Только сейчас. Только они.

— Ты дурак, — прошептал Оскар между поцелуями, и его голос был мягким, как сырок, непонятным, как тессеракт. Его губы скользнули по скуле Ландо, по виску, по влажным волосам.

— Твой дурак, — ответил британец и рассмеялся — громко, на всю пустую комнату, крича так, что эхо заметалось между стен.

Слова забудутся к утру. Но сейчас они были самыми важными словами в мире.

Они лежали, переплетённые, на кафеле, и мир вокруг искрился всеми цветами, которые только можно вообразить. Семь бед на каждый день, Вавилон в голове, но они были живыми. Живыми до неприличия, до дрожи, до последнего вздоха.

Где-то в голове у Ландо играл тот самый трек — низкий бит, тягучий куплет, взрывной припев. Музыка пульсировала в такт сердцу, и всё вокруг таращило цветами радуги. Красный. Оранжевый. Жёлтый. Зелёный. Голубой. Синий. Фиолетовый. Весь спектр, вся палитра, весь мир — здесь, в этой тесной комнате, на холодном полу моторхоума.

Пускай вредно. Пускай завтра голова будет трещать, а инженеры косо смотреть. Пускай утро обрушится на них похмельем, вопросами и необходимостью снова быть соперниками на трассе.

Сейчас это не имело значения.

Они всё равно были рады. Пьяные, счастливые, влюблённые. И каждый цвет радуги принадлежал им.