Заявление куратора | Curatorial Statement
«Если крестьянин сеет, он просит усопших дать хороший урожай. “Сет-той бур во”, то есть “дайте хороший год”, при этом он глаза молитвенно обращает туда, где покоятся кости усопших» (Налимов В. П. Загробный мир по верованиям зырян // Этнографическое обозрение. - 1907. - №1-2. С. 3.)
Налимов В.П. репрессирован в 1938 г.
Фраза, вынесенная в название проекта, взята нами из сообщения одной из респонденток, живущей в Аджероме: «Мы с детства знали: где кладбища — там ямки. Где ямки — там сыро и самые маслята. Иду по грибы и всегда себе говорю: “Ну, незнакомый человек, что ты мне сегодня дашь?” Только я эти грибы всегда продаю, сама не ем».
Читая эту фразу мы обнаруживаем себя в той же позиции смятения, в которой оказался поэт А.А. Вознесенский после выступления в Ивано-Франковской области: его пригласили на рыбалку на озеро, на месте которого раньше был глубокий большой овраг. Именно в него в 1942 году нацисты и местные добровольцы загнали евреев из гетто и расстреляли, а чтобы скрыть следы своего преступления, затопили овраг водой из недалекой речушки. Один из рассказчиков, потирая руки, промолвил: «И как здесь рыба ловится!» Потрясенный этим случаем поэт написал стихотворение «Зов озера».
Чем дольше мы думаем об этой странной и парадоксальной фразе респондентки, тем больше кажется, что она как нельзя лучше характеризует наше взаимоотношение со сложным прошлым ГУЛАГа.
«Незнакомый человек»
Самое страшное в нашей памяти о ГУЛАГе — это неизвестность. Единственное, что мы знаем об этой трагедии — это ее неопределенность. У нас нет полного списка погибших, полного списка жертв и преступников, понимания причин и целей этих событий, чтобы адекватно и беспристрастно репрезентировать их для будущих поколений и самих себя. Если, по замечанию М. Геллера, «в гитлеровских лагерях смерти жертвы знали, почему их убивают», то «тот, кто умирал в колымских и во всех других лагерях, умирал недоумевая». Эта незаконченность — одна из причин того, почему прошлое упорно возвращается в настоящее.
В то время, как в послевоенной Германии поколение детей совершило сознательный разрыв с их вовлеченными в преступления нацистского режима родителями, подняло важную межпоколенческую дискуссию об ответственности и искуплении, в российском контексте так и не сформировалась «Культура памяти» («Erinnerungskultur»), призванная проработать травматический опыт. Важные идеи Н. Эппле о создании Комиссии по примирению подчас кажутся в чем-то недостижимыми и утопическими: уже почти некому свидетельствовать о злодеяниях режима как со стороны жертв, так и со стороны преступников, последние из которых чаще всего даже не установлены.
Зная о погибших, гораздо легче завершить работу утраты и горевания. Но как мы не знаем имен большинства погибших, так и семьи исчезнувших не могут установить ни подробностей, ни места и времени, ни даже самого факта гибели родственников. У пропавшего нет истории и нет права на историю, потому что его история не окончена; невозможно поведать об их конце, поскольку исчезновение не имеет конца. Для семьи пропавшего без вести время останавливается: больше нет ни прошлого, ни будущего, а только вечное настоящее исчезновения: «Семья ничего не знает. Она не в состоянии расследовать. Она постепенно сходит с ума. От надежды и тревоги. Для нее нет и не будет никакого события, пока не обнаружено тело» (Ж.-Л. Деотт). Исчезнувший человек, в условиях отсутствия тела, становится в сознании живущих призраком, бестелесным фантомом.
А. Эткинд, говоря в контексте ГУЛАГа о хонтологии — науке о призраках и умении разговаривать с ними, отмечает, что «хонтология должна помочь в узнавании призраков. В чем действительно нуждаются призраки — это в признании. Между живыми и мертвыми ничего уже нельзя перераспределить; но живые могут и должны узнать тех, кто умер неоправданной, бессмысленной смертью».
В конечном итоге, в этой телекоммуникации с мертвыми «незнакомый человек» рано или поздно должен быть назван.
«Что ты мне сегодня дашь?»
Смерть Анатолиса Смилингиса, одного из жертв ГУЛАГа и одного из главных хранителей памяти о трудном наследии Аджерома и Локчимлага, уже сейчас ставит перед нами сложные профессиональные вызовы: индивидуальная (коммуникативная) память свидетелей может уйти от нас безвозвратно, если мы не совершим усилия по ее медиализации — закреплению этой памяти в различных носителях, где она будет доступна для последующих поколений (в виде фильмов, произведений искусств, архивов, музейных собраний и экспозиций). Только так кратковременная и существующая внутри специфического горизонта времени личная память может стать культурной памятью, опирающуюся на внешние медийные носители и институты. Все это составляет комплекс культурного наследия, которое нуждается в постоянной актуализации, интерпретации, обсуждении и обновлении, чтобы адаптировать культурное наследие к нуждам и требованиям настоящего времени. Обретет ли память жертв форму коллективной и культурной памяти зависит только от того, сможем ли мы солидаризироваться и создать формы коммеморации, передающиеся из поколения в поколение. Мы должны начинать уже сейчас, пока время не упущено. Наша выставка — это преддверие долгого пути, впереди которого — создание музейной экспозиции о ГУЛАГе на базе независимого культурного пространства «Револьт-центр». В ситуации, когда разговор о трудном наследии из-за его нарастающей актуальности все интенсивнее монополизируется или сопровождается императивом молчания, появление подобного музея становится низовой инициативой, важность которой невозможно переоценить.
В корткеросском Доме пионеров хранится обветшалая и «полусгнившая» голова скульптурного портрета Сталина. Анатолис Смилингис с тревогой вспоминал историю ее обнаружения: «Через месяц стучится пенсионер. Рассказывает: когда он был маленький, голова стояла у входа в корткеросскую школу. Все, кто входили, должны были снять перед головой шапки и сказать: “Здравствуйте”. А потом разразился ХХ съезд. К деду нынешнего пенсионера, тогда — сторожу школы, пришел директор и приказал: Сталина снять, бюст разбить, обломки убрать. Сторож был ссыльным, но вождя любил. Разбить бюст его рука не поднялась. Как рассказал внук, дед разбудил его ночью, привел к школе, отмерил шагами расстояние от угла, вырыл яму, закопал Сталина и сказал: “Запомни. Я-то умру, а ты, когда придет время, — выроешь”». Эта история о де- и ресталинизации, рассказанная через зарытое и раскопанное «тело» вождя — самое яркое свидетельство того, что даже некоторые лагерники сохраняли веру не только в коммунистическую идею, но и в прогрессивность самого ГУЛАГа. Разделяя взгляды своих палачей, многие политические заключенные верили, что в их случае произошла досадная ошибка.
В ситуации, когда коммеморативные войны воздвигают непреодолимые границы даже между памятями заключенных одних и тех же лагерей и их интерпретациями произошедшего, наша самая главная задача заключается в том, чтобы не закрывать глаза на преступления, совершенные против человечности. В настоящий момент, когда многочисленные «головы сталина» выкапываются с особенным рвением, воскрешая и актуализируя, казалось бы, навсегда погребенные трагические реликты недавнего прошлого, наша выставка о насилии государства в отношении собственных граждан обнаруживает пугающую актуальность: вполне очевидно, что возможность повторения событий прошлого и их оправдание в нашем «сегодня» вырастает из наших недостаточных усилий в проработке вопросов трудного наследия.
Эту выставку мы посвящаем Анатолису Смилингису, а также тысячам названных и неназванных погибших и выживших в Локчимлаге людей, оказавшихся жертвами бессмысленных политических репрессий; их трагическим судьбам и страданиям; их попыткам доказать справедливость.
“When a farmer sows, he asks the deceased to give him a good harvest: ‘Set-toi bur wo,’ which means ‘make this year good.’ At the same time, he turns his eyes in prayer to where the bones of the deceased rest.” (V. P. Nalimov, The Afterlife According to Zyryan Beliefs // Ethnographic Review. - 1907. - №1-2. P. 3.)
Vasily Nalimov, repressed in 1938.
The title of the project was taken from a message from a female respondent living in Adzherom: “Ever since I was a child, I knew that there are holes at the cemetery. Those holes are damp and they have the best butter mushrooms. When I go to collect those mushrooms, I always say to myself, ‘Well, stranger, what do you have for me today?’ But I always sell these mushrooms, I don’t eat them myself.”
Reading this statement, we find ourselves in the same position of confusion, in which the poet Andrey Voznesensky was after his performance in the Ivano-Frankivsk region: he was invited to go fishing in a lake, where there used to be a deep large ravine. It was into that ravine where the Nazis and local volunteers drove Jews from the ghetto and shot them in 1942, and they flooded the ravine with water from a nearby rivulet to cover up their crime. One of the men accompanying the poet rubbed his hands together and muttered, “The fishing is great here!” Shocked by the incident, Voznesensky wrote a poem called The Call of the Lake.
The longer we consider the strange and paradoxical statement of the respondent, the more it seems to characterize our relationship to the complex Gulag past in the most precise way.
Stranger
The worst part of our memory of the Gulag is the obscurity. The only thing we know about this tragedy is its vagueness. We do not have a complete list of the dead, a complete list of victims and perpetrators, an understanding of the causes and goals of these events that could help us adequately and impartially represent them for future generations and ourselves. If, as Mikhail Geller notes, “in Hitler’s death camps the victims knew why they were being killed,” then “those who died in the Kolyma and all other camps died perplexed.” This incompleteness is one of the reasons why the past stubbornly returns to the present.
While in post-war Germany a generation of children made a conscious break with their parents involved in the crimes of the Nazi regime, raising an important intergenerational discussion about responsibility and redemption, the “culture of memory” (Erinnerungskultur) designed to work through traumatic experiences has not yet emerged in the Russian context. Nikolay Epplée’s important ideas about creating a Reconciliation Commission sometimes seem somewhat unattainable and utopian: there is almost no one left to share their witness testimonies to the atrocities of the regime on the part of both victims and perpetrators, the latter of whom are often not even identified.
Knowing the dead makes it much easier to complete the work of loss and grief. But just as we do not know the names of most of the dead, the families of those missing cannot ascertain the details, or the place and time, or even the fact of their relatives’ deaths. A missing person has no story and no right to a story because their story is not over; it is impossible to tell their end because the disappearance has no end. For the family of the missing person, time stops: there is no more past or future, only the eternal present of disappearance: “The family knows nothing. They are unable to investigate. They are gradually going mad. From hope and anxiety. For the family, there is not and will not be an event until the body is discovered” (Jean-Louis Déotte). A missing person, in the absence of a body, becomes a ghost, an incorporeal phantom in the minds of the living.
Alexander Etkind spoke about hauntology, the science of ghosts and the ability to talk to them, in the context of the Gulag. He notes that “hauntology should help in recognizing ghosts. What ghosts really need is recognition. Nothing can be redistributed between the living and the dead; but the living can and should recognize those who have died an unjustifiable, senseless death.”
Ultimately, in this telecommunication with the dead, the Stranger must be named, sooner or later.
What Do You Have for Me Today?
The death of Anatolis Smilingis, one of the victims of the Gulag and one of the main custodians of the difficult heritage of Adzherom and Lokchimlag, now poses difficult professional challenges: the individual (communicative) memory of witnesses may escape us irrevocably, unless we make efforts to “medialize” it, that is, to fix this memory in various media where it will be available for the generations to come (as films, artworks, archives, museum collections, and exhibitions). Only in this way can short-lived personal memory, existing within a specific horizon of time, become cultural memory, supported by external media carriers and institutions. All this constitutes a complex of cultural heritage that needs constant updating, interpretation, discussion, and renewal in order to adapt cultural heritage to the needs and demands of the present time. Whether the memory of victims will acquire the form of collective and cultural memory depends only on whether we can unite around a common cause and create forms of commemoration that will be passed down generations. We must begin now, before the time is lost. Our exhibition is the threshold of a long journey ahead of us, towards the creation of a museum exhibition about the Gulag on the basis of the Revolt Center independent cultural space. In a situation where talking about difficult heritage due to its growing relevance is increasingly monopolized or accompanied by the imperative of silence, the emergence of such a museum becomes a grassroots initiative, the importance of which cannot be overstated.
In the Kortkeros House of Pioneers there is a dilapidated and “half-decayed” head of a sculptural portrait of Stalin. Anatolis Smilingis anxiously recalled the story of its discovery: “A month later, a senior citizen knocked on my door. He told me that when he was little, the head stood at the entrance to the Kortkeros school. Everyone who entered had to take off their hats in front of the head and say hello to it. And then the 20th Congress of the Communist Party happened. The grandfather of the senior citizen was the school janitor at the time. The principal ordered him to remove Stalin, smash the sculpture, and clean up the debris. The janitor was an ex-convict, but he loved the leader. He couldn’t make himself break the sculpture. According to his grandson, his grandfather woke him up at night, brought him to school, measured the distance from a corner of the building, dug a hole, buried Stalin there, and said: ‘Remember this place. I’m going to die, but when the time comes, you will dig it up.’” This story of de- and re-stalinization, told through the buried and dug-up “body” of the leader, is the clearest evidence that even some convicts retained faith not only in the communist idea, but also in the progressiveness of the Gulag itself. By sharing the views of their executioners, many political prisoners believed that an unfortunate mistake had been made in their case. In a situation where commemorative wars have erected insurmountable boundaries even between the memories of inmates of the same camps and their interpretations of what happened, our most important task is not to turn a blind eye to the crimes committed against humanity. At a time when numerous “Stalin heads” are being dug up with particular zeal, resurrecting and updating seemingly forever buried tragic relics of the recent past, our exhibition on state violence against its own citizens reveals a frightening relevance: it is quite clear that the possibility of repeating past events and justifying them in our “today” stems from our lack of effort in working through the difficult heritage.
We dedicate this exhibition to Anatolis Smilingis, as well as to the thousands of named and unnamed dead and survivors of the Logchimlag who were victims of senseless political repression; their tragic fates and suffering; their attempts to attain justice.
