Contract

айсо

– Ахереть.

Бомсок наблюдал, как Уён, морщась так, будто держит в руках не деньги, а настоящую бомбу замедленного действия, перебирает аккуратно сложенную стопку купюр. Свет от одинокой лампы над столом падал прямо на его длинные пальцы, и эта сцена могла легко сойти за тёмную сделку двух бандитов, если бы не абсурдность того, что прозвучало минуту назад.

– Повтори-ка, — Уён медленно поднял на него взгляд, откинувшись чуть назад. В глазах плескалось откровенное недоумение, смешанное с кривоватой насмешкой, будто он не мог решить, смеяться или подозревать подвох. – У меня в ушах, должно быть, пробка. Мне послышалось, что ты предложил притвориться, будто мы встречаемся.

Бомсок сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается жар. Он и сам не был до конца уверен, стоило ли вообще затевать этот разговор: если Уён окажется гомофобом — он посмеётся, пошлёт, или, что ещё хуже, со злости врежет. А кулак у него был крепкий.

– Ты не ослышался, — наконец произнёс он, стараясь сохранять твёрдость в голосе. Пальцы невольно сжались в кулак под столом. – Всего месяц, или два. Пока я не найду новую квартиру и не съеду от отца. Хочу перед этим потрепать ему нервишки.

Уён фыркнул, откинулся на спинку стула и провёл рукой по своим волнистым волосам.

– И позволь угадать, — он протянул руку и снова взял пачку купюр, помахав ею в воздухе. – Это мой гонорар за исполнение роли твоего прелестного бойфренда?

– Не весь. Остальную половину отдам после.

Уён присвистнул.

Причина казалась смешной только для тех, кто не просвещён в ситуацию. Для Бомсока же всё было предельно серьёзно. Он видел, как отец смотрит на него: презрительно, с той самоуверенной убеждённостью, что «сын ещё исправится». И всякий раз это прожигало изнутри, оставляя глубокий, кровоточащий отпечаток.

Поэтому перед отъездом он решил оставить подарок в виде нервного срыва и дёргающегося глаза. Если отец так ненавидит его ориентацию, считает «не таким», то почему бы не сделать хуже? Не скрываться, не оправдываться, а наоборот открыто встречаться с парнем. Красиво, демонстративно, на зло.

Потом он уедет, скажет, что «попытался» и что «это, увы, не сработало». А отец останется ковыряться в развалинах своих ожиданий, полностью разочарованный и сто раз пожалевший о том, что усыновил его. Это был не просто план. Это был его способ вырваться и в последний раз доказать, что ломаться под чужие взгляды и устои он не собирается.

Тем временем Уён задумался на долю секунды, но Бомсок успел уловить, как его острый, хищный взгляд скользнул по нему сверху вниз, будто взвешивая на ладони все «за» и «против». В комнате повисла тягучая пауза, нарушаемая только глухим тиканием дешёвых настенных часов. Потом Уён коротко рассмеялся.

– Вижу, ты настроен серьёзно. Ладно, — он почти не глядя швырнул пачку денег обратно на стол. – Объясни, почему я, великий и ужасный Кан Уён, должен тратить своё драгоценное время, делая вид, будто меня волнует, как ты провёл своё утро и что там думает твой папаша?

Бомсок был настойчив. Он слегка наклонился вперёд, пальцы нервно, но уверенно постукивали по краю стола.

– Потому что это просто, — тихо сказал он. – И потому что я заплачу тебе лишь за твоё проведённое со мной время. Очень хорошо заплачу. Ты же не откажешься от таких лёгких денег?

Фраза легла ровно туда, куда он целился. Уён даже не пытался скрыть реакцию: его взгляд снова упал на заветные купюры, и в нём плавно, почти лениво зажёгся знакомый огонёк — азарт.

– Окей, — он неожиданно согласился, разводя руками. – Ты купил моё очаровательное общество на два месяца. Или на сколько там тебе надо. Но учти… — он наклонился вперёд, на секунду вторгшись в личное пространство Бомсока, и хищно улыбнулся, обнажая ровные, чуть острые зубы. – Я не из тех, кто нежно целуется в щёчку и смущённо держится за ручку. Если мы это делаем, то делаем на полную. Батёк должен поверить.

От его уверенного голоса по спине Бомсока пробежали многочисленные мурашки. Он, конечно, изначально и так планировал всё «на полную», так что удивляться не стоило. Он хотел, чтобы отец поверил настолько, чтобы у него не осталось ни единого шанса на какие-либо сомнения. Но сейчас, под этим пристальным взглядом Уёна, он впервые осознал, во что ввязывается.

– Договорились, — выдавил он, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то тонко дрогнуло.

Уён, наоборот, будто расцвёл. Он резко вскочил, одним движением сгрёб деньги со стола и небрежно сунул их в карманы ветровки, будто это была коробка дешёвой жвачки, а не сумма, на которую обычному человеку пришлось бы горбатиться на ненавистной работе по десять часов в день целый месяц.

– Отлично! Тогда наше первое свидание будет завтра, — протянул он, многозначительно растягивая последнее слово. – Ты познакомишь меня со своим дорогим папочкой. Не опаздывай, милый.

Ласковое обращение он произнёс с такой насмешливой нежностью, что у Бомсока внутри что-то неприятно сжалось. Уён повернулся и пошёл к двери, оставляя за собой шлейф резкого, слегка сладковатого одеколона, будто специально созданного, чтобы кружить голову и внушать неправильные мысли. Дверь громко захлопнулась.

Бомсок остался сидеть один, глядя на пустой стул напротив, где только секунду назад был Уён. Он получил то, чего хотел: идеального, демонстративного «парня», который сведёт его отца с ума. Так почему же сейчас у него было ощущение, что он только что подписал контракт с дьяволом? 

***

Время пролетело удивительно быстро. Всё шло гладко, неожиданно спокойно, словно кто-то сверху решил дать им затишье перед бурей. Бомсок лежал на своей кровати, заложив руки за голову, и бесцельно рассматривал высокий потолок, будто тот мог дать ответы на вопросы, от которых он прятался. Тепло же рядом тянуло, манило, отвлекало от собственных мыслей. Уён спал, растянувшись по всей половине кровати, как самый наглый, но почему-то невероятно нежный кот. Его карамельные волосы растрепались по подушке беспорядочными вихрями, а дыхание было таким ровным и тихим, что казалось — стоит прислушаться, и можно услышать, как расслабленно стучит чужое сердце. 

На лице не было ни следа той вечной насмешки, за которой он так любил прятаться. Ни дерзкого прищура, ни лисьей ухмылки. Только умиротворение. Тепло. Уязвимость, которую он никогда бы не позволил себе в здравом уме. И именно это вызывало у Бомсока панический холод под рёбрами.

За эти два месяца всё слишком незаметно сдвинулось. Фальшивые улыбки стали вдруг настоящими. Любые колкости обернулись привычными подшучиваниями, в которых больше тепла, чем яда. А неловкие, обязательные по их странному контракту прикосновения превратились во что-то естественное; настолько, что рука сама тянулась поправить Уёну воротник, убрать прядь со лба, коснуться его запястья.

Бомсок же всё чаще ловил себя на мелочах: как без раздумий покупает его любимый энергетик, потому что знает, что Уён любит именно этот вкус — кислый, как китайские конфеты. Как ищет его глазами в толпе, даже когда не должен. Как сердце срывается с места, когда Уён, по-прежнему играючи, обнимает его за плечи, прижимаясь так близко, что перед глазами проплывали тысячи звёздочек. 

О Бомсок влюбился.

Глупо. Безнадёжно. Головой, телом, каждым нервом.

Влюбился в человека, который, как он был уверен, продолжал считать всё происходящее между ними удобной сделкой. Нерушимой границей. А Бомсок, как последний дурак, сам не заметил, как перешёл её.

Сегодня он должен всё закончить. Квартира была готова, отец, скрипя зубами, уже сам выгонял сына, хотя до этого никуда не хотел его отпускать. План успешно был выполнен.

Уён, у которого обычно крепкий сон, проснулся от звука СМС. Телефон мягко вибрировал на тумбочке, разрезая утреннюю тишину. Он, ещё не до конца вменяемый, лениво вытянул руку, потёр лицо, моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. И вдруг замер. Его брови медленно, почти карикатурно поползли вверх. Он даже на секунду подумал, что всё ещё спит. Повернувшись к Бомсоку, который стоял спиной, сутулясь, Уён его окликнул.

– Эй, четырёхглазый, тут какая-то ошибка, — в голосе прозвучала лёгкая хрипотца. – На мой счёт пришла сумма… гораздо больше, чем мы договаривались.

Бомсок резко дёрнул плечом, будто от холода, хотя в комнате было довольно тепло.

– Это не ошибка, — сказал он так неестественно, что было сразу ясно: каждое слово заучивалось заранее, чтобы снаружи не прорвалась ни одна лишняя эмоция. – Считай это бонусом за качественную работу. Наши отношения закончены.

Слова упали так же тяжело, как камни на дно пруда. Глухой звон тишины ударил в уши, будто кто-то резко выключил все звуки. Уён моргнул несколько раз, как будто пытаясь стряхнуть с себя это странное липкое ощущение. Он медленно сел на кровати. Матрас слегка прогнулся под его движением, простыня мягко соскользнула с плеч, обнажая оливковую кожу. Холод утреннего воздуха слегка прошёлся мурашками по его спине, но он этого даже не заметил.

Его руки упёрлись в край матраса, пальцы дрогнули, будто сомкнули на пустоте попытку удержаться за хоть что-то понятное. Взгляд метался между дверью, рюкзаком, и напряжённой спиной Бомсока — как будто мозг никак не мог сойтись в мыслях: что-то не сходится, что-то не так.

На лице Уёна проступило выражение, которое редко кому удавалось увидеть: растерянность, чистая и режущая, как острый нож.

– Что? — он даже не попытался скрыть своего удивления. Лицо, всегда такое дерзкое и упрямое, выглядело сейчас удивительно глупым. – Ты о чём вообще?

Бомсок медленно повернулся. Выражение его лица не отражало ничего, но глаза… Глаза выдавали всё: усталость, боль, страх, что его сейчас разоблачат, оттолкнут, и в итоге он окажется посмешищем.

– Это всё, Уён, — произнёс он тихо, но твёрдо. – Контракт выполнен. Деньги ты получил. Мы больше не видимся.

Он не стал дожидаться ответа. В этой комнате, где каждая царапина на шкафу, каждый звук идеального паркета казались свидетелями того, что он делал, и оставаться было невыносимо. Его пальцы дрогнули, когда он схватил рюкзак, висевший на спинке стула. На секунду голова закружилась. То ли от паники, то ли от того, что сердце билось слишком быстро.

– Выходи, как оденешься. Ким подвезёт тебя до дома.

Он вышел. Из своей комнаты. Из отцовского дома. Из жизни Уёна.

Коридор встретил его знакомым холодом. Здесь всегда гулял сквозняк, и обычно он раздражал, а сейчас помогал не думать. Его шаги эхом отдавались по стенам: он шёл быстро, почти спотыкаясь, будто его самого выталкивало наружу чувство вины, распирающее грудь. Внутри всё больно сжималось, пустело, ломалось, словно сердце пыталось уменьшиться, чтобы болеть не так остро.

Он сбежал, как трус. Как всегда. Потому что если бы он остался ещё хоть на миг и увидел в глазах Уёна знакомую лёгкую издёвку, или — что было бы несравнимо хуже, — спокойное, почти равнодушное «ну ладно»… его бы просто разорвало. Он знал это. Знал слишком хорошо.

Он был уверен, что стоило ему закрыть за собой дверь, Уён вздохнёт с облегчением. Подумал бы: «наконец-то». Может, даже прошёлся бы по комнате, привычно уставив руки в боки, решая, на что потратить полученные деньги. Именно эта мысль больнее всего отозвалась в груди, как нож, воткнутый слишком глубоко, чтобы можно было вытащить.

***

Уён просидел на кровати ещё минут десять, тупо глядя на закрытую дверь. Первой его эмоцией была ярость. Какой-то благородный порыв, что ли? Заплатил и сбежал? Отлично. Замечательно. Ему даже напрягаться не пришлось, все деньги уже на счету.

Он провёл первый день в эйфории. Покупал себе всё, что хотел, наслаждался свободой. Больше не нужно изображать нежные чувства, подстраиваться под чьё-то расписание, целоваться на виду у всех. Но к вечеру второго дня кайф начала потихоньку стихать.

Когда он шёл по улице, даже не глядя по сторонам, взгляд сам цеплялся за знакомый фасад. Тот самый дом, в котором жил Бомсок. Уён замер.

Будто ноги сами вспомнили дорогу. Он стоял и смотрел на тёмные окна. В его голове всплывали маленькие, смешные и бессмысленные моменты, которые теперь почему-то кололи сильнее всего.

Как они однажды слишком громко смеялись в три часа ночи, и Бомсок шипел: «Тише, отец проснётся», а сам не мог перестать улыбаться. Как в коридоре этот чёртов пол шумел при каждом шаге, и Уён всё время ругался, пытаясь пройти тихо, а Бомсок закатывал глаза и проходил мимо бесшумно, зная все скрипучие точки наперёд. Как Бомсок злился, что Уён опять забыл снять обувь у входа. Как они прятались в его комнате от слишком громких нравоучений в гостиной. Как будто всё это было не частью контракта, а частью жизни.

Он стоял под окнами и чувствовал, как что-то неприятно тянет под рёбрами. Дом, мимо которого он раньше проходил без единой мысли, теперь резал взгляд — слишком знакомый, слишком близкий и слишком недоступный. Он отвернулся, но ощущение пустого пространства внутри не исчезло. Словно чего-то не хватало.

На третий день Уёна начало настигать осознание. Не внезапно, не вспышкой озарения — оно подкрадывалось тихо, как мигрень, которая сначала кажется лёгким давлением, а потом вдруг становится невыносимой. Он сидел за столом, вертя в руках новенький дорогой телефон, купленный на «гонорар». Он уставился в окно, на поток людей и машин, и вдруг понял, что ему до тошноты скучно.

Ему не просто не хватало присутствия Бомсока. Ему не хватало его самого. Его упрямства, из-за которого они могли спорить сорок минут о том, какую дораму включить. Его скрытыми проявлениями нежности — нелепыми, поданными боком, будто случайно. Его тяжёлых вздохов, когда Уён говорил очередную чушь, но Бомсок всё равно слушал, словно это и в правду важно.

Ему не хватало того, как Бомсок просто был рядом — тёплый, живой, настоящий. А главное, ему не хватало того странного, почти пугающего ощущения, что он кому-то нужен. Не как боксёр, не как красавчик, не как работник. А просто как человек.

Деньги теперь лежали мёртвым грузом. Никчёмная сумма, если измерять в том, кого он потерял.

***

Уён не помнил, как оказался у двери новой квартиры Бомсока. Он просто ехал, почти не думая, следуя за внутренним голосом, который он отчаянно пытался игнорировать все эти дни. Адрес он узнал от общего знакомого, пригрозив тому расправой, которая в итоге не понадобилась — испуганный парень сдался почти сразу.

Дверь была самой обычной: серая, без номера, в невзрачном подъезде типовой многоэтажки. Уён постоял секунду, собираясь с мыслями, с силой сжимая кулаки в кармане толстовки. Затем он резко, почти без раздумий, трижды ударил костяшками по металлу. Из-за двери почти сразу послышались осторожные, короткие шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочке, и в щели показалось бледное, осунувшееся лицо Бомсока. Его глаза, за стёклами очков, расширились от шока.

– Уён?.. 

Цепочка с лязгом отстегнулась, дверь распахнулась. Уён без приглашения переступил порог, заставив удивлённого Бомсока отступить на шаг назад. Квартира пахла свежим ремонтом и, как ни странно, полным одиночеством.

– Что ты здесь… — неуверенно начал Бомсок, но Уён резко перебил его. Его голос гремел, наполняя маленькую прихожую.

– Контракт, говоришь, выполнен? — Уён сделал ещё шаг вперёд, а Бомсок инстинктивно отступил, наткнувшись спиной о стену. – Ты сам-то в это веришь? Все эти показательные ночные вылазки, когда ты специально действовал на нервы отца? Все эти дурацкие споры о сериалах? Эти взгляды? Поцелуи, когда они были необязательны? Это всё было по контракту?

С каждым вопросом он приближался, его глаза горели таким ярким огнём, в котором гнев смешивалая с отчаянием.

– Я… — Бомсок попытался что-то сказать, но слова предательски застряли в горле. Он смотрел на Уёна, как загипнотизированный, и собственное притворство трещало по швам под напором этой внезапной искренности.

– Заткнись, — прошипел Уён, уже находясь в опасной близости. Его ладони с глухим стуком врезались в стену по обе стороны от головы Бомсока, не давая и шанса на отступление.

Губы последнего едва заметно подрагивали, будто он хотел что-то сказать, но не находил ни одного подходящего слова. Глаза блестели — не от страха, а от накатившей волной уязвимости, которую он слишком долго прятал глубоко в себе. Тонкая полоска влажного блеска угрожала сорваться вниз, но он сжимал зубы, будто силой воли удерживал эту слабость. Уён наклонился ещё чуть-чуть, так что между ними не осталось даже воздуха.

– Я пришёл забрать свой настоящий гонорар, — он смотрел не в глаза, а чуть ниже. – Не деньги. Тебя.

И он одним движением закрыл расстояние. Поцелуй ударил, как раскат грома в полной тишине. Не аккуратные действия, к которым они прибегали, когда рядом были посторонние. Это был поцелуй, которым метят. Которым кричат без слов, передают все те эмоции, что были скрыты за шкафом.

Уён целовал грубо, как будто хотел вырвать из человека всю правду. Пальцы скользнули в волосы, сжались, заставляя Бомсока запрокинуть голову, подчиниться, раскрыться. Тот дёрнулся, замер… и в следующую секунду будто сломался.

Ответный поцелуй был с такой силой, что Уён едва не отступил. Бомсок вцепился в его кофту обеими руками, с такой злой хваткой, будто боялся, что всё это лишь очередной сон. Его дыхание сбивалось, губы жадно ловили каждое движение Уёна, каждый миллиметр тепла.

Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, Уён прижался лбом к лбу Бомсока. Его дыхание было тяжёлым, горячим.

– Я так больше не могу, — выдохнул он. – Жить без тебя. Это даже хуже ебучей нищеты.

Потом, не дав Бомсоку опомниться, Уён резко опустил руки, обхватил его за талию и с силой, от которой перехватило дух, поднял в воздух. Бомсок инстинктивно обвил его ногами, а руками — шею.

– Что ты творишь? — испуганно рассмеялся он сквозь слёзы, которые наконец потекли по его щекам.

Уён, не отвечая, кружился с ним посреди прихожей. Его смех, настоящий, без единой нотки насмешки, смешивался с прерывистыми всхлипами Бомсока.

– Вот так, — сказал Уён, наконец останавливаясь, но не отпуская его. Он смотрел прямо в затуманенные глаза Бомсока, и в его взгляде не осталось ничего, кроме всепоглощающей правды. – Слушай меня хорошенько, Бомсок-а. И запомни навсегда.

Он сделал паузу, обдумывая речь.

– Я тебя больше никогда не отпущу. Ни за какие деньги. Ни по какому контракту. Ты мой. Понял?

Бомсок просто притянул Уёна к себе и снова поцеловал, на этот раз мягко, со всей искренней любовью, что хранил в себе. В этом поцелуе было всё: и «прости», и «я тоже тебя люблю», и «останься». И Уён понял это без единого слова. Он наконец-то нашёл то, что искал, даже не зная, что терял. И он действительно не собирался его отпускать. Никогда.