Collapser

Новые тени на стенах

Старой, убитой гостиной;

В крошку раздолбан системник;

Сохнет в углу паутина.

В зале с разрушенной сценой

Продал себя за бесценок;

Будут и новые тени —

Будут и всё те же стены.

Небо без звёздного света

Больше похоже на бездну;

Стоило просто исчезнуть

Всем, чьи мечты бесполезны.

За твою боль не в ответе

Те, чьи ты судьбы отметил —

Только живые способны...

Бояться смерти.

Тебя не спасти никак —

Смирись и закрой глаза!

Ты сам себе злейший враг —

Ты мир свой разрушил сам!

Небрежно порвёт рука

Ошейник на шее пса;

Тебе за грехи воздаст

Однажды твоя звезда.

Закрашивай лица, стирай имена;

Они — просто призраки старого сна.

Тони в наслаждениях, рви на куски

Обрывки бессвязные серой тоски.

Дождливого города блеклые лужи —

Их грязные души,

Их смысл разрушен.

Они теперь — просто твои игрушки,

И может быть, так будет им даже лучше.

Ты не прощения ищешь —

Ты лишь спасения хочешь;

Пепел пытаешься счистить

С крыльев, измазанных ночью.

Только за новым рассветом

День не последует больше;

Тени — не вспомнят об этом.

Стены — забудут уж точно.

Тебя не спасти никак —

Смирись и закрой глаза...

Ты сам себе злейший враг —

Ты мир свой разрушил сам...

Небрежно порвёт рука

Ошейник на шее пса...

Тебе за грехи воздаст

Однажды твоя звезда...

Тебя не спасти никак —

Смирись и закрой глаза!

Ты сам себе злейший враг —

Ты мир свой разрушил сам!

Запомнятся навека

Свинцовые небеса:

Ты — бешеный, с поводка

Сорвавшийся коллапсар...

Мир вокруг расплывается и покачивается, словно смотришь через старую нечёткую камеру. Никак не удается собрать в одно целое разрозненные фрагменты общей картины.

Какие-то старые обои, возможно, некогда бывшие белыми — сейчас слегка желтоватые и в непонятных серых пятнах. Под шкафом с отваливающейся дверцей является вверх ногами стул с переломленной пополам спинкой. Рядом на полу компьютер с треснутым экраном; связанные проводами микросхемы вываливаются из системного блока длинной гирляндой, неприятно напоминая выпотрошенные внутренние органы. С потолка свисает запыленная оборванная паутина, давно покинутая пауком; на фоне её виднеется слепяще-белый дверной проём, в котором маячит неясная человеческая фигура.

Шиному буквально вваливается в зал, прикрывая рукой один глаз и половину лба; его слегка пошатывает и рука его судорожно вцепляется в спинку стула в поисках опоры.

Люди вокруг смеются, разговаривают, пьют вино, едят вкусную еду и как будто не замечают разрухи вокруг. Ни дыр в полу, ни сломанных столов, ни... Рваного занавеса неприятного багрового цвета?... Всё как в тумане. Может, всё это просто мерещится? Может, ты сходишь с ума... Или просто снова перепил. Да вроде бы нет. Совершенно точно нет.

Занавес висит над сценой, наполовину обращённой в груду досок, на которые достаточно посмотреть, что посадить занозу.

Просто люди вокруг почему-то этого всего не замечают. Им весело. И Шиному из-за этого чувствует себя так, словно он совсем один в полном людей зале. Словно они находятся в одной реальность, а он в другой — где есть вроде бы и они с их весельем, но кроме них ещё дыры в полу, сломанные столы и стулья, сломанная сцена и оборванный занавес... И ещё заметное лишь краем глаза тёмное пятно на белых обоях. Если повернуться, то оно исчезает. Очевидно, показалось.

Ставка, наверное, довольно большая, потому что лицо собеседника напряжено. Шиному не помнит, что он поставил. Да и правил игры он, в общем-то, не помнит. Странное чувство, не похожее ни на опьянение, ни на адреналиновый азарт: внутри себя он мыслит совершенно ясно, но что происходит вокруг — не понимает. Память просто отказывается записывать его собственные действия.

Впрочем, это не так важно, ведь он, очевидно, выигрывает — причём выигрывает, буквально втаптывая своего противника в грязь. Это невольно вызывает чувство гордости и желание над ним поглумиться. Каким жалким выглядит этот человек напротив него, с напряжённым лицом бросая перед Шиному карту.

Карта зелёного цвета и на ней изображён танцующий старик, который держит в руках что-то похожее на лабораторные пробирки.

Шиному кроет её красной картой с изображением человека с оленьими рогами.

Соперник его бросает сверху жёлтую карту, на которой нарисована девушка с бубном на фоне гор.

У Шиному карта осталась только одна – синяя. С неё смотрит силуэт молодого аристократа в кресле, держащего в руках трость.

Она буквально выпадает из его руки на стол.

Лицо соперника вдруг озаряет улыбка внезапной радости. Он бодро хлопает сверху бирюзовую карту с силуэтом девушки с кудрявыми волосами в окружении звёзд.

Проиграл.

...очередной удар соперника сбивает его с ног. Каору вцепляется рукой в ножку стола, пытаясь встать; из носа его течёт кровь. Конечно, очень больно, и голова сильно кружится, но сдаваться он не собирается — хотя бы потому, что он первым начал драку. Ему всё равно на ставки — его просто взбесило то, что он проиграл в последний момент, когда до последнего выигрывал.

Он не имеет ничего против этого человека лично, ему просто нужно выплеснуть эмоции, размять кулаки. Отчасти он даже рад, что драка завязалась, потому что ему было откровенно скучно.

Оттого, что один кутила, которому не повезло разозлить его, получит фингал под глазом, мир не рухнет.

Если главным пострадавшим окажется Каору, то этот человек за всё ответит.

Если главным пострадавшим окажется его противник — Каору ни за что не будет отвечать.

Ещё один резкий удар отбрасывает его назад. Вокруг что-то требовательно, кричат, но Шиному совершенно всё равно.

Гораздо больше его волнует это странное чувство, которое до сих пор не отпускает. Кажется, будто он лишь внутренний наблюдатель, который ни на что не может повлиять, а его телом управляет кто-то другой. И ещё присутствует смутное ощущение, будто всё идёт по заранее намеченному сценарию и не имеет смысла что-то менять. Будто читаешь книгу — независимо от того, как ты к ней относишься, она уже написана, и написано в ней то, что хотел написать автор, а не то, что хочешь прочитать ты.

Внезапно взгляд его выхватывает где-то в глубине зала, в полумраке, собственное лицо. Шиному стоит прямо напротив него и внимательно изучает взглядом. Почему-то сам факт присутствия двойника Шиному не пугает. Намного больше пугает его выражение лица. Он ещё не решил, какую эмоцию ему испытывать по поводу этой ситуации — он ждёт окончания драки.

Кажется, что-то изменилось. Что-то важное. Иначе бы он не появился прямо здесь. Раньше ведь он был просто голосом в голове, причём голосом довольно тихим и легко подавляемым. Здесь что-то не так.

Шум драки снова уносит всё в небытие. Азартная радость волной сбивает на мгновение мелькнувшую тревожную мысль и весь мир сосредотачивается в очередном ударе.

Эти люди стоят где-то вдалеке, в пелене дождя. Друзья? Неверные... Девушки? Нелюбимые... Их, наверное, стоило бы скорее называть «жертвами». Сколько их было? Кем они были? Как так вышло, что они только что были так близко, а теперь — где-то там, в серой дымке? Как их звали? Откуда они брались? Всё расплывается...

Их едва-едва видно сквозь запотевшее дождевое стекло, по которому бегут наперегонки капли. Интересно, какая добежит до края первой — та, что побольше, или вот эта, маленькая, но слегка мутная? Однозначно интереснее, чем вспоминать этих людей... Хороший способ скоротать время в дороге. Хотя на самом деле хочется спать, но автобус слишком сильно трясётся.

Рука с чёрными ногтями нежно переплетается с ухоженной, пахнущей персиковым кремом девичьей рукой. Край простыни небрежно свисает с матраса... Очередная. Не более чем. Где-то в глубине сознания мелькает мысль, что вряд ли он когда-нибудь женится — а если и женится, то точно не будет хорошим мужем.

Дождь всё льёт и льёт. Ужасно скучно. Не от этого ли — от скуки — он ломает жизни других людей? Это не доставляет ему удовольствия само по себе, но ему нравится чувствовать, что они не могут сопротивляться. Такая детская, эгоистичная забава, как отрывание крылышек насекомым.

Ну а кем их назвать, если не насекомыми? Такие жалкие... Разве сдвинется орбита какой бы то ни было планеты от того, что он разобьёт кому-то сердце или сломает руку? Эти судьбы — ничто среди всех восьми миллиардов. Никому они не нужны.

В луже плавает бумажный журавлик с белыми крыльями. Серый кроссовок опускается в лужу с тихим плеском. Отражение рябит, искажая черты лица; кажется, будто у человека в луже нет лица. Воздух холодный, но свежий, пахнущий влажной корой деревьев. Небо потихоньку наливается утренней голубоватой серостью. Дождь становится легче и светлее, но крохотная пенка пузырьков в лужах свидетельствует о том, что он будет затяжным.

Лёгкая волна колышет несчастное создание, в очередной раз кем-то покинутое. На белоснежный уголок падает капля грязи.

Пальцы левой руки болят от прижатых металлических струн, пока правая отчаянно рвёт эти самые струны возле акустического отверстия — по-простонародному, «розетки». Как будто неясные, отрывистые звуки могут каким-то образом развеять медленно ползущую по обоям жидкую темноту.

На экране одно за другим выскакивают какие-то сообщения, смысла которых Каору на самом деле не понимает. Для него это просто белые квадратики на светло-зеленом фоне, исписанные словами, которые почему-то никак не складываются в предложения.

Шиному сидит на коленях посреди сцены, заваленной листами бумаги. По белым квадратикам, поглощая ниточки нотных станов, капельки нот и изящные завитки ключей, расползается чернильное пятно из опрокинутой чернильницы.

Руки юноши бережно берут измазанный листок бумаги и неловко, неуверенно складывают из него что-то похожее на бумажного журавлика. Забавно выходит — голова и тело у журавлика получаются почти совершенно чистым, но на крыльях не найти ни одного белого пятнышка.

Зал пуст. Только валяются по углам сломанные столы и стулья.

Посреди пустой комнаты лежит разбитый компьютер и гитара с лопнувшими струнами.

...Здесь всё ослепительно, неприятно белое — стены, двери, кровати... Снова всё покачивается и расплывается...

...Даже техника в белых корпусах...

...Прибор ритмично пикает, отсчитывая на экране удары сердца...

Очень странно себя чувствуешь, находясь в этом ссияющем облаке в черной пайте и черных брюках, да ещё со своими черными волосами. Мало того, у него даже ногти покрашены в черный цвет. Покрасил буквально за два дня до того, как пошёл на крышу — сейчас уже ему самому непонятно, для чего.

Шиному делает медленный выдох, разворачивается и уходит. Всё равно сейчас ничего не изменится.

Он всё ещё живёт ради момента, когда сможет попросить у неё прощения.

Впрочем, нет, на самом деле он...

Грубая рука дёргает его за воротник, первая мысль. Шиному прижимает его у груди, втискивается в плечо подбородком и спрашивает — тихо, на ушко — один-единственный вопрос.

Шиному не хочет отвечать. Ему нечего ответить. Он просто закрывает глаза и делает шаг назад...

...Пол рушится под ногами и хрупкое, невесомое человеческое тело оказывается между стенами домов. Исчезает ощущение направления, понимание «верха» и «низа» — только всё дальше, куда-то в неуловимый голубой свет, куда ему не попасть уже никогда, уносится свинцовое небо.

Кажется, будто время замедлилось. В крови толчками вырабатывается адреналин, тело кричит от страха, призывая хозяина предпринять хоть какую-то попытку спасения, но разум уже не слышит — он словно находится где-то далёко от него, в пустоте за пределами Вселенной. Сплошная пелена облаков отражается в зрачках, из-за чего они выглядят подернутыми дымкой слепоты; в них нет ни эмоций, ни воспоминаний — ничего.

Только небо, небо, небо.

Отраженное в окнах, в плитках и само по себе в реальности.

Небо заполнило весь мир.

И ещё есть бумажный журавлик с перепачканными чернилами крыльями.

И бледное лицо мёртвой девушки.

И Шиному, который смотрит на него сверху с выражением разочарования на лице, наступив ногой ему поперёк шеи.

Какая жалость, что не получилось.