Clean

Сильный раскат грома пускает по телу натянутую нить, что стягивает все органы в один болезненный комок. Это похоже на то, как заживали шрамы на торсе, кожа, неприятно сухая, натягивалась от каждого движения, заставляя тихо шипеть. Гроза вела за собой бурю, смысл которой до изможденного мозга дошел в самый последний момент, когда было поздно. Всего несколько недель назад мать оставила его сам на сам, не слыша завывающего мольбы ветра. Глаза ее были без линз в этот раз, такие зелёные, похожие на опушку среди темного леса. Они смотрели на Натаниэля и отражали в себе шепот со всеми инструкциями, как выжить без твердой спины за собой. Безысходность давила на голову не хуже серых облаков, плывущих над землёй, искажая своим цветом все вокруг. Не помнить тот миг было невозможно. Тревога поднявшаяся тогда отпечаталась на другой стороне век, давила на легкие перекрывая дыхание. В тот дрянной вечер раскололось небо, а из паутинки трещин полились крохотные капельки дождя, не сумевшие потушить огонь отчаяния.

Гроза мелькнула вдалеке, освещая мир, пытаясь сравниться с самим Солнцем. Но ее свет нагонял лихо, не давал того же спокойствия, что и очередной рассвет, показывающий, что Натаниэль всё ещё жив. Молния же наоборот, освещала неизбежность судьбы, которая была написана для каждой души высшими силами. Как ты не старайся спрятаться за ненастоящими именами, цветными линзами — она все равно тебя найдет и покажет где твое место. Судьба Натаниэля была именно такой — кровавой, от которой было невозможно убежать. Он родился с ней, такой жестокой, не терпящей его отказов от ножа, вложенного в маленькие ручки. Она была похожа на отца, такая же жестокая по отношению к невинному ребенку, которого угораздило родится в семье полной ненависти и страха.

Молния вновь показывает свои ветви на затянутом небе, от которого Натаниэль не может отвести глаза, даже когда чужая рука неприятно сжимает подбородок, пытаясь перевести на себя страдальческий взор. Не верится, что спустя почти семь лет новой фальшивой жизни — тело все равно помнит загрубевшую кожу чужих пальцев, запускающую вереницу воспоминаний о родном доме.

— Младший, — хрипит низкий голос над ухом, а лезвие все сильнее прижимается к щеке, — кажется ты совсем не рад меня видеть. Неужели это чувствуют дети, встречая своих отцов?

Натаниэль делает над собой усилия, чтобы не вздрогнуть и не причинить больше боли своему телу. Казалось, прошло уже несколько недель с того момента, как его обнаружили на обочине дороги по пути в новое место и засунули в черный внедорожник. Странно осознавать, что больше всего хотелось на заднем сиденье увидеть Лолу, что была той ещё сукой, помешанной на чокнутом маньяке, но тем не менее она бы расправилась с ним быстро. Оставила бы после себя отметины, возможно, не только ножом. Эти мысли, сны, которые преследовали его, заставляли кожу сжиматься, делая ее слишком тесной. Каждый раз когда они оставались наедине в родном доме, Лола говорила о том, как бы взяла его будь он постарше. Ее пальцы в те моменты оставляли ожоги на коже, что въелись кислотой в бледные руки. Это был страх — оказаться с ней наедине вновь, ведь, кто знает, когда она могла бы передумать насчёт возраста.

А теперь Натаниэль хотел, чтобы она исполнила свои угрозы семилетней давности — лишь бы рядом с ним не сидел отец. Лишь бы его дыхание не обжигало лицо. Этот ублюдок закончит жизнь Натаниэля медленно, слизывая каждую каплю крови своего сына с ножа, довольно улыбаясь своей победе.

— Чего же ты молчишь? — нож опускается ниже, на грудь, и вжимается в место, где колотиться сердце. — Был бы таким же покладистым, возможно остался бы в живых. Жаль твоя мамаша испортила нам веселье. Кстати, где же она?

— Наверное эта сука оставила его, — хихикает Лола с переднего сиденья. — Наконец-то одумалась и укатила куда-то к своему братику.

Зубы стиснулись, заболели, почти крошась в пыль. Нельзя выдать где захоронены останки единственного человека, что пытался сберечь ему жизнь, но слушать клевету было пыткой, добивающей внутри. Мать бы никогда не оставила своего сына, даже если шарахалась от его вида с самого рождения.

Шепот отца на ухо не прекращался. Каждое слово было пропитано удовольствием от того, что Натаниэля похоронят с отрубленными конечностями, которые отец оставит себе как трофей. Кровь холодило в венах от этих россказней, было легче отключиться, просто уставиться на погоду за окном, что провожала Натаниэля в последний путь. Странные мысли радости проскакивают в голове, хотя бы дождь будет оплакивать смерть очередной жертвы неповторимого маньяка. В отражении окна Натаниэль видит, как отец смеется. Лола явно предлагает достать короля этого вечера и закончить начатое.

Натаниэль не выдерживает. Перед глазами встаёт образ матери, такой настоящей. Так хочется к ней, в ее протянутые руки, а молния появляется сзади нее. Натаниэль падает, закрывает глаза.

≈≈≈

— Да не рыпайся ты, младший, — почти рычит Лола, ее голос пропитан досадой. Шлепок. Щеку обжигает болью, она дрожит, немного запекшиеся раны вновь потревожены, а кровь начинает медленно стекать по лицу. Хочется сорвать с себя кожу, но когда Натаниэль дёргается, пытаясь освободить руки, веревка сжимает их ещё туже. Сколько он проспал, что сейчас вместо машинного кресла под собой он чувствует невесомость, а ветер своими порывами пытается остудить разгоряченные раны? Сердце замирает в груди на мгновение, а после начинает колотиться о ребра с удвоенной силой, что с ним хотят сделать? Сонные глаза фокусируются на горизонте, совсем близко раскинулся океан, а небо согнало с себя серые тучи, являя Луну, что неспешно поднималась на свой престол. — Считай, что тебе повезло.

Это последнее, что удается различить среди брани, вышедшей изо рта прихвостней отца. Его самого нигде не видно, возможно отдыхает от такой долгожданной встречи с любимым сыном, что кажется почти бредом. Столько лет гнаться, чтобы не увидеть долгожданный финал бредовой истории.

Так и кончится его жизнь?

Перед глазами встаёт силуэт матери, когда он все глубже погружается в самый большой страх в своей жизни. Дрожь пробирает до костей. Хочется очнуться вновь, доказать, что это лишь один из ночных кошмаров, после которых просыпаться в холодном поту с ощущением опасности ко всему — обыденность жизни с малых лет. Но это не похоже на кошмар, слишком чувствуется, как вода омывает тело, так вязко, словно формалин. Я пытался выбраться, молит внутренний голос от одного образа матери перед собой, мам, я правда пытался. Желание жить было высечено на подкорке сознания шрамами от ножей, выжжено утюгом и пулевыми ранениями. Натаниэль приходил в себя из раза в раз, заставляя свое изможденное тело двигаться за матерью, не взирая на боль. Даже когда мышцы не слушались, колени подкашивались от боли, а слезы не могли покатиться из глаз.

Все это так быстро. Смерть всегда представала перед ним в образе отца, а сейчас он видит мать. Ее строгий взгляд заставляет всхлипнуть, а вода успевает в одно мгновение заполнить рот. Глаза щиплет из-за соли, образы водорослей и рыб расплываются, но мать остается четкой. Она что-то говорит ему. Скорее всего ругается из-за его поступков, что привели к такому результату. Натаниэль совсем недавно похоронил ее и не думал, что они встретятся так скоро. Возможно через год, если бы он протянул так долго, а прошло всего навсего пару недель. Пару недель и этого хватило отцу, чтобы досрочно выйти из тюрьмы. Этого хватило, чтобы он нашел Натаниэля в Калифорнии. Хватило всего немного, чтобы его, истощенного и потерянного, пытали, а после выкинули, как какой-то мусор.

Если так подумать — Натаниэля был мусором для своего отца. Был проблемой, которую можно было только убить, ведь воспитать наследника из такой ошибки, было не под силу даже его прихвостням. Натаниэль был ошибкой для каждого из своей приближенной семьи, особенно для матери, которая не могла на него нормально взглянуть до побега. Он был тем, кто привязал Мэри Хэтфорд к психопату и был причиной ее кончины. Если бы Натаниэль не родился — все было бы по-другому, возможно самый близкий ему человек смог бы выжить, смог бы сбежать обратно на родину.

Вода заливает горло. Кашель делает только хуже, ведь она проникает все дальше, обжигая не хуже костра. Слезы смешиваются с океаном. Так хочется всплыть, но ноги перевязаны, а тяжёлый камень тянет вниз, в темную пучину неминуемой смерти. Мышцы лица дергаются в улыбке. Наконец-то это все закончится. Возможно, Натаниэлю действительно не стоит жить, все равно кроме внешности отца и обостренного инстинкта страха у него нет ничего хорошего. Он лишь эгоист, гриб паразит, что убил свою мать, тянущую его на своем горбу, пытаясь вытащить. Но Натаниэль слишком ужасен, чтобы ее старания окупились. Она была права — он ничем не хуже своего отца.

Небо такое глубокое, синее, очищенное от туч. Девственный лунный свет не может пробиться вниз, к грязному Натаниэлю, и сопроводить в последний путь. Перед глазами появляются картинки, это, наверное, и называется “вся жизнь промелькнула перед глазами”? Хотя в жизни Натаниэля нет хороших моментов, которые можно было бы показать на калейдоскопе воспоминаний. Тело успокаивается, расслабляется, тревога проходит и уступает место смирению со своей судьбой. От нее не убежишь, сколько бы не было попыток все равно настигнет.

Вода колеблется рядом, толкая в сторону, вырывая из горла вой. Возможно, это морской хищник, что решил сделать из почти мертвого тела ужин, Натаниэль только рад послужить кому-то чем-то полезным. Моргнув, Натаниэль ожидал чего угодно, но не человека рядом с собой. Сначала это кажется чем-то нереальным, возможно мать все же жива и почтила его своим присутствием, но нет. Это существо большое по сравнению с хрупкой статурой женщины. Кожа покрывается мурашками, где останавливаются чужие глаза.

Этого хватает, чтобы мозг отключился, позволяя чужаку наконец-то расправиться с Натаниэлем. Он подплыл в упор, смотрит своими темными глазами, как любопытная зверушка перед хищником. Бывает ли хищникам страшно?

~~~

Увидеть свет было одним из того, что теперь казалось невозможным. Ни один экстремальный вид спорта не мог дать того чувства, что сейчас бушует в груди напоминая надвигающийся шторм, при виде Солнца, что здоровается с миром, поднимаясь над океаном. Натаниэль не может отвести взгляд от нежного оранжевого цвета неба, не веря тому, что сейчас происходит. Попытки отдышаться переходят в тихие хрипы, что отдаются болью по всему телу, а после из глубины горла начинает рваться смех, растягивающий губы в болезненную улыбку.

— Я-я.. выжил? — шепот кажется настолько громким, на безлюдном пляже, что от него закладывает уши. Натаниэль хочет ущипнуть себя, чтобы проверить сон ли это, но ноющих ожогов на руках, присыпанных песком, хватает, чтобы опомниться.

Подняться на трясущиеся руки так больно, что на глазах выступают слезы, но это ничто по сравнению с тем, что он свободен. Это чувство такое непонятное, оно странно ощущается даже в мыслях. О таком даже мечтать было нельзя, ведь оно даёт фальшивую надежду, заставляет верить, что Натаниэль заслуживает этого, что можно перестать бежать. А теперь, когда в судный день океан выбросил его на берег, можно выдохнуть. Теперь Натаниэль Веснински мертвец для своей семьи.

— Не спеши радоваться.

Сердце никогда не падало так быстро.

На берегу, так близко к Натаниэлю, сидит нечто. Своими темными глазами оно смотрит на него почти безразлично, но огонек интересна горит в них при одном взгляде на человека рядом. Длинный рыбий хвост и острые когти холодят кожу не хуже ветра. Натаниэль не знает что это и как с этим справиться.

— Кто ты?

— Твой герой, — хмыкает существо и хлопает Натаниэля по оголенной ноге. — Зови меня Эндрю, в благодарность принимаю ваше людское мороженое, как восстановим твои конечности.

Жизнь Натаниэля перевернулась за эти дни множество раз. Из всех возможных вариантов развития событий — тело его должно быть холодным, не важно, на дне океана или закопанным в земле, но не на берегу с каким-то Эндрю, чьи глаза наполнены интересом. Натаниэлю тоже не должно быть интересно почему он жив и почему существо создает кокон безопасности вокруг себя спустя одно мгновение.

Это ощущается как свобода.