Class president

айсо

Урок физкультуры начался как обычно — шумно, с пересмешками между учениками, с топотом кроссовок по гладкому паркету. Мяч стукался об пол, тренер что-то бурчал про дисциплину, а класс привычно делился на тех, кто рад бегать, и тех, кто готов погибнуть, лишь бы этого не делать.

Хёнсу уверенно попал во вторую категорию.

Сегодня он выглядел особенно разбитым: как будто всю ночь не спал, а потом ещё три часа сидел за компьютером, жуя чипсы и втыкая в монитор до полного отсутствия мозгов. Под глазами залёг лёгкий синеватый оттенок, движения были какими-то вялыми, рассыпающимися, а волосы торчали во все стороны.

Когда тренер объявил разминку, Хёнсу сделал пару шагов вперёд, и уже на втором еле удержался, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Он тянулся через силу, махал руками так, будто это не разминка, а пытка, и уже через минуту выглядел хуже всех, кто бежал кросс.

– Хёнсу, бога ради, ты вообще спал? — пробубнил кто-то из ребят.

– Нет, — честно ответил тот, даже не пытаясь скрыть зевок. – Надо было допройти один уровень.

Он говорил тихо, всё ещё не привыкший к тому, что кто-то вообще обращает внимание на его персону. Слова выходили ленивыми, смазанными, словно тянулись через вязкую усталость. Он был слишком вымотан даже для того, чтобы огрызнуться в ответ. Даже двигался, как зомби: шаги неуверенные, тяжёлые, будто ноги принадлежали вовсе не ему. Казалось, тело с неохотой вспоминало о своей спортивной функции — где-то там, в глубине памяти, пару лет назад оно ещё умело бегать и прыгать, но с тех пор протухло без практики. Плечи у него постоянно сползали вниз, руки болтались по бокам, как у куклы с ослабленными шарнирами, а каждый новый рывок заставлял его морщиться.

А вот Ынхёк…

Староста делал вид, что смотрит на всех одинаково строго, но это была наглая ложь. Его взгляд постоянно возвращался к одному человеку.

Он видел, как Хёнсу сбивается с ритма. Как у него заплетаются ноги. Как тот почти падает, пытаясь сделать обычный выпад. Как он кашляет от собственной одышки, хотя ещё даже не началось что-то сложное. И каждый раз, когда зрительно ловил очередной усталый жест, у Ынхёка что-то внутри нервно поддёргивалось. Он пытался скрыть раздражение, но получалось довольно плохо.

«Как можно быть настолько неподготовленным? Почему нельзя просто нормально учиться? Почему я за него переживаю больше, чем за всех остальных идиотов вместе взятых?»

Тренер, конечно, делал ему замечания, но даже он уже махнул рукой — привык. А вот Ынхёк — нет.

Хёнсу то промахивался по мячу, то ловил его лицом, то пропускал пас, который летел прямо в руки. И каждый раз грамм раздражения капал в кровь старосты. Гаденький, жгучий, как капля соевого соуса, если случайно попадёт в глаз.

– Хёнсу, ты мяч-то видишь? — выдохнул тренер.

– Я вижу… просто он движется. Это проблема, — уныло отозвался тот.

Кто-то хмыкнул, кто-то засмеялся. А Ынхёк сжал зубы. Его бесила не неуклюжесть Хёнсу (та всё равно была постоянной частью пейзажа), а то, как Хёнсу выглядел сегодня: слишком усталым, слишком вымотанным, будто ему сложно дышать. Бесило то, что он смотрит на него чаще, чем должен.

А Хёнсу, конечно, ничего не замечал. Лишь уныло плёлся по залу, как NPC с одним багованным скриптом. В какой-то момент староста непроизвольно шагнул вперёд, когда Хёнсу резко качнуло в сторону, и тот едва не шлёпнулся на пол. Но он удержался, обхватив руками колени и тяжело выдохнув.

Ынхёк отвёл взгляд, будто его поймали на чём-то неприличном.

– Если он после урока попытается сбежать… — процедил он себе под нос, массажируя ладонью виски.

И, конечно, Хёнсу попытался.

После урока раздевалка стремительно начала пустеть. Хлопнули последние дверцы шкафчиков, а шаги учеников растворились в коридоре. Эту хрупкую тишину нарушал лишь лёгкий, почти раздражающий скрип пластиковых лавок да глухой шум спортивного зала за толстой стеной.

Хёнсу застёгивал молнию худи медленно, с ленью, будто думал о чём-то другом, совершенно не торопясь на следующий урок. Монотонный звук тянулся по воздуху, разбавляя затхлый запах юношеского пота и моющего средства. Хотя он прекрасно заметил, что староста не ушёл вместе со всеми — этого было невозможно не заметить. Ынхёк стоял у двери, перекрывая собой выход, сложив руки на груди, и смотрел так, будто готов прожечь взглядом дыру в каждом, кто посмеет перейти ему дорогу.

Форма аккуратно сидела на нём даже после тренировки; волосы, хоть и слегка влажные, были приглажены рукой; очки покрылись небольшой испариной, но он пытался это игнорировать. Его стойка была слишком правильной и выверенной, точно как у человека, который привык держать всё под контролем. Хёнсу не спешил, и именно это раздражало сильнее всего.

– Ну? — Ынхёк вопросительно выгнул бровь, всё ещё преграждая путь. – Снова собираешься сбежать? Какая отмазка на этот раз?

Хёнсу поднял на него глаза с выражением всевозможной усталости.

– Я, вообще-то, пришёл сегодня, — ответил он. – Уже достижение. Может, награду выдашь, староста?

Но Ынхёк не собирался шутить. Когда Хёнсу попытался отодвинуть его от двери, староста лишь шагнул вперёд, отрезая путь к отступлению, и прижал одноклассника к холодному металлическому шкафчику. Не грубо, но настойчиво, так, как делает человек, привыкший к власти и смертельно уставший от того, что её игнорируют.

Холод стального шкафа ударил в лопатки, а тёплое дыхание Ынхёка — в щёку. Контраст резко обжигал.

– Из-за тебя репутация класса портится, — процедил Ынхёк, нависая так близко, что Хёнсу увидел, как напряглась линия его ровной челюсти. – Ходи на уроки. Понял?

Хёнсу тихо фыркнул, отводя взгляд на секунду, будто давая себе время восстановить дыхание.

– Ты как минимум, — он лениво приподнял бровь. – Мог бы скрывать тот факт, что скучаешь по мне.

На мгновение уголок губ Ынхёка нервно дёрнулся, то ли от злости, то ли от того самого смущения, которое он всегда пытался утопить в своей показной строгости. Он тут же резко передёрнул плечами, будто стряхивая с кожи прилипшую паутину ненужных эмоций.

– Скучаю? — повторил он, смакуя странное слово на языке, перекатывая его, как конфету, пробуя на вкус необычную сладость. – Да кому ты вообще нужен?

Хёнсу снова наклонил голову, медленно, как кот, который знает, что раздражает хозяина, но всё равно продолжает мурлыкать и тереться о его ноги.

– Ну… раз ты задерживаешь меня каждый раз, когда я появляюсь… — он сделал театральную паузу, в голове раздумывая о том, как после школы будет рубиться в игры. – Это выглядит подозрительно.

Повисла тишина. Напряжённая, гудевшая в ушах нарастающим жужжанием. Ынхёк растерялся, отвернулся на секунду, прикрыв веки, будто пытаясь вернуть себе самоконтроль, и отступил на шаг, освобождая пространство, ставшее вдруг слишком тесным для них двоих.

– Просто… ходи на уроки, — выдохнул он уже спокойнее. – Не заставляй меня гоняться за тобой.

Хёнсу поправил лямку рюкзака, проходя мимо, и на мгновение их плечи едва соприкоснулись.

– А мне нравится, когда ты гоняешься за мной, — бросил он через плечо, и в его голосе заплясали игривые нотки.

Он уже почти прошёл мимо Ынхёка, но на последнем шаге внезапно остановился, будто споткнувшись о собственную мысль, и медленно обернулся. Тот зыркнул на него взглядом: раздражённым, уставшим… но в глазах всё же мелькнула тень растерянности. Как будто он только что осознал, что контроль начал незаметно ускользать из рук.

– Что? — вырвалось у него жёстче, чем хотелось; голос сорвался, охрип, будто в горле застрял ком. А Хёнсу лишь молча смотрел. Уголок его рта дрогнул в лёгкой ухмылке. 

Он шагнул чуть ближе. Один короткий, почти бесшумный шаг, и воздух между ними смялся, стал плотнее, теплее. Ынхёк замер: сердце взвилось под рёбрами, ударилось о них так резко, что он почти услышал этот толчок. Он почувствовал, как пересыхают губы, будто все слова испарились разом. И прежде чем он успел отпрянуть или выдать очередную морализаторскую фразу, Хёнсу схватил его за ворот рубашки — уверенно, но не грубо. Пальцы обожгли через ткань, оставляя тёплые точки, от которых жар прокатился к шее.

Хёнсу резко наклонился, словно уже прекрасно понимал, что собирается сделать. И коснулся чужих губ. Мимолётно. Но так близко, так точно, что Ынхёк ощутил на вкус лёгкую горчинку: может, от кофе, который Хёнсу пил перед уроком, или от острого рамёна, которое он так любил. И вместе с этим что-то мягкое, тёплое, неожиданно взрывающееся в груди, как будто всё внутри дрогнуло, растаяло и стало сладким до тошноты.

На долю секунды мир вокруг будто провалился в гулкую тишину. Скрип лавок исчез, шум спортзала растворился. Был только этот внезапный, обжигающий контакт и расширившиеся глаза Ынхёка за стеклом запотевших очков.

Хёнсу отстранился первым. На губах — ленивая полуулыбка.

– Это чтобы была ещё причина погоняться за мной, — произнёс он почти шёпотом.

Ынхёк стоял, как будто все его идеально выверенные слова рассыпались где-то у ног. Он моргнул, пытаясь собрать хладнокровие обратно, но вместо этого лишь чуть тише выдохнул:

– Хёнсу… Ты… Вообще…

Он запнулся. Это случалось с ним редко. Виновник шагнул назад и, не скрывая довольства, перекинул рюкзак на другое плечо.

– Увидимся на следующем уроке, староста.

И ушёл, оставив Ынхёка у дверей, с горящими ушами, дрожью в пальцах и сердцем, которое почему-то начало биться ещё сильнее.