Reichskommissariat Ukraine.

𝓔𝓻𝓲𝓬𝓱 𝓡𝓾𝓽𝓱𝓮𝓷𝓲𝓮𝓷

Эрих Рутениен.

(P.s Фамилия не подразумевает географическую привязку).

Исторический возраст — 3 года (1941–1944).

Физический возраст — 39 лет.

Рост / вес / пол ::

186 см / 73 кг / муж.

Внешняя сдержанность Эриха часто вводит окружающих в заблуждение, заставляя видеть в нем лишенный человеческих порывов механизм. В действительности его невозмутимость проистекает из постоянной, изнурительной работы над собой, направленной на подавление внутренних тревог. На его рабочем столе инструменты всегда выровнены строго параллельно краю столешницы, а папки возвращаются в стопки немедленно после чтения.

Если из центра приходит туманная директива или два распоряжения противоречат друг другу, работа в кабинете останавливается — пока не найдется другое циркулярное письмо, на которое можно спокойно опереться без риска для собственной подписи.

В быту и на службе Эрих крайне брезглив и требователен. Чужая эмоциональность кажется ему досадным конструктивным дефектом, регулярным источником ошибок и необоснованных рисков. Самодисциплину он ставит несравнимо выше выдающегося ума, искренне полагая, что посредственный человек с железной выдержкой гораздо полезнее и надежнее нестабильного гения.

В конфликтных ситуациях он полагается на безупречное знание правил. Повышенный тон, открытые угрозы и демонстрацию силы Эрих воспринимает как проявление служебной незрелости противника, а потому реагирует на них глубоким отвращением и намеренно сводит спор к простой документации.

Если же оппонент продолжает пренебрегать регламентом, всякие прения прекращаются. Чужая безалаберность — наверное, единственное, что окончательно истощает его терпение: в зависимости от статуса человека Эрих либо молча вычеркивает его из жизни, либо въедливо фиксирует каждое нарушение и бескровно устраняет его через ведомственные инстанции, лишая и должности, и безопасности.

Наиболее сложной чертой его характера является способность к полному разделению служебного долга и личной морали. Выполняя самые жесткие и разрушительные распоряжения, Комиссариат не испытывает садистского азарта, переживая этот процесс буднично. Внутренний же мир Эриха остается изолированным пространством. Именно там он лелеет искреннее стремление к утонченности, эстетической строгости и интеллектуальной красоте, что и позволяет сохранять глубинную уверенность в собственной правоте даже в момент участия в самых жестких процессах.

В любом обществе он естественным образом занимает позицию наблюдателя, предпочитая держаться в стороне и методично изучать окружающих. Он мгновенно фиксирует фальшь в голосе, суетливость в движениях и скрытую неуверенность собеседника, сохраняя при этом внешнюю безучастность.

При всей своей фасадной авторитетности Эрих глубоко одинок и фактически недоступен для сближения. Близкие отношения требуют доверия и спонтанности, которые кажутся ему непозволительной роскошью и потенциальной угрозой. Он сознательно выстраивает с окружающими вежливую дистанцию.

Впрочем, если разговор касается академических тем, редких увлечений или искусства, в чем он действительно разбирается, Эрих может увлечься, хотя в итоге разговор все равно сбивается на душные поправки, уточнения и наставления.

В свободное время он зачитывается произведениями Рильке, Гёте и Гёльдерлина, видя в них высшее проявление германского духа. Он способен со слезами на глазах искренне восхищаться элегией о «божественной гармонии бытия», держа на краю стола свежеподписанные расстрельные ведомости или нормы изъятия продовольствия, обрекающие районы на голод.

В поэзии его восхищает то, как сложная человеческая эмоция оказывается насильно загнана в жесткие рамки гекзаметра или ямба. Эрих может пометками на полях карандашом разбирать поэтическую стопу, высчитывая ритмические сбои и воспринимая поэзию как победу разума над языковым хаосом.

Параллельно он с тем же азартом отдается каталогизации конфискованных монет, печатей и антикварных мелочей. Его интересует не только материальная ценность вещей, но и сам процесс их учета. Эрих раскладывает предметы по бархатным планшетам и заполняет на каждый карточку с датировкой, пробой металла и описанием. Каждая вещь должна получить свой инвентарный номер и лежать строго на месте.

Отдельное место в его досуге занимает составление гербариев и энтомологических коллекций. Он может провести хоть целый вечер со скальпелем и пинцетом, расправляя мелкие корешки, фиксируя стебли на плотной бумаге и снабжая подробными аннотациями на латыни.

Живой цветок — он неудобен. Требует постоянного ухода, быстро теряет форму, а его лепестки легко смять или повредить. Мертвый же, идеально зафиксированный под стеклом образец кажется Эриху высшей формой красоты.

Изредка он проделывает то же самое с жуками и бабочками. Что правда, никогда не ловит их намеренно — мысль о погоне с сачком за какой-нибудь тварью настолько комична и чужда его служебному достоинству...Но если Эриху везет наткнуться на сухой экземпляр с неповрежденным хотином или крыльями, он обязательно заберет себе его, чтобы расправить на энтомологической булавке, подписать вид и убрать в застекленную рамку.

1.1 Представление о себе как об образованном, дисциплинированном исполнителе высшей государственной воли составляет для Эриха главную внутреннюю опору. Больше любой служебной ошибки его задевает мысль о низведении его службы до уровня мародерства. Свою деятельность немец считает исторически неизбежной необходимостью, на которую у прочей Европы не хватило воли, а любой свой шаг он привык оценивать через призму государственной целесообразности и гигиены нации.

1.2 Однако именно эта слепая привязанность к регламенту и делает его абсолютно беспомощным перед лицом хаоса. Когда ситуация выходит из привычных рамок, а правила меняются на ходу или исчезают вовсе, его уверенность быстро осыпается. Не имея возможности запросить подтверждение сверху или обложиться инструкциями, Эрих впадает в состояние тяжелого оцепенения, выжидая, пока порядок восстановится сам собой или в происходящем проглянут хоть какие-то закономерности.

Если же обстоятельства требуют немедленных действий без оглядки на устав, суетливая дезориентация берет верх. Необходимость брать на себя ничем не прикрытую ответственность заставляет его медлить, бесконечно взвешивать риски и в конечном счете принимать наиболее безопасные для своей шкуры, но совершенно неэффективные для дела решения.

2.1. Официальная почта из Берлина имеет для РКУ почти сакральную ценность. Это сложно назвать простым исполнением долга или стремлением к карьерному росту — ему жизненно необходимо знать, что его работа доходит до центральных ведомств, читается там и сохраняет свой вес.

Эрих крайне падок на любое, даже самое скупое проявление признания его заслуг сверху. В официальном документе с гербовой печатью он видит единственное надежное доказательство того, что существует не впустую и остается нужным элементом огромного государственного механизма. Он может неделями возвращаться мыслями к сухой формулировке вроде «учтено в сводном отчете» или «принято к сведению», угадывая за сдержанным канцеляритом истинное отношение министерских чиновников.

Полное молчание центра, напротив, вызывает у него неясную, труднообъяснимую тревогу. Эриху начинает казаться, что его округ выпадает из общего поля зрения, а его собственная работа теряет значение. В такие периоды он начинает с удвоенной тщательностью составлять инициативные справки, перепроверять архивные ведомости и искать предлоги, чтобы лишний раз напомнить о себе в официальной переписке.

2.2. В его биографии есть скрытый, но глубоко укоренившийся страх публичного позора и разоблачения некоторых личных грехов — будь то затаенные бытовые пороки, мелкие трусливые проступки или записи, выбивающиеся из партийной линии. Он панически боится выглядеть смешным, нелепым или застигнутым врасплох. Угроза сделать его личные тайны публичными или продемонстрировать его мелочную, некрасивую изнанку перед третьими лицами моментально выбивает у него почву из-под ног, заставляя идти на поводу у того, кто владеет этим компроматом.

Служебный тон у Эриха выработан годами работы со счетами, инструкциями и ведомственной перепиской. В обычном разговоре Эриха почти не слышно. Он говорит размеренно, тиховато, без резких подходов к слову и без попыток выделить главное интонацией. 

Повышать голос мужчина не любит — орущий человек в его представлении мгновенно теряет служебное достоинство. Если диалог начинает выходить из-под контроля, он просто делает паузу, демонстрируя молчаливое недовольство и ожидая, пока визави остынет или вернется в рамки приличного тона. Часто это действительно помогает сбить с оппонента спесь.

Строит фразы он тяжеловесно. Словарный запас Эриха сформирован под влиянием канцелярского лексикона, ведомственных инструкций и юридических актов. Он использует сложные синтаксические конструкции, избегает жаргонизмов и эмоционально окрашенных слов. Даже в личной беседе Эрих редко пользуется короткими, простыми предложениями. В его речи постоянно всплывают оговорки вроде «в соответствии с», «согласно имеющимся указаниям» и ссылки на номера циркуляров, которые он помнит с точностью вплоть до даты подписания.

Русским и украинским он владеет лишь в пределах сухих директивных команд и терминов из отчетных ведомостей. Эрих принципиально не пытается расширять этот запас и избегает любых разговоров с местным населением или нижними чинами администрации. Фразы на чужом языке он чеканит отрывисто, с тяжелым немецким акцентом и жесткой артикуляцией, никогда не повторяя сказанное и не опекая собеседника разъяснениями.

В телесном поведении Эриха нет ни капли расслабленности. Спину он держит вытянуто, плечи зафиксированы, а жестикуляции он практически полностью избегает. Руки обычно сложены за спиной либо спокойно лежат на полированной поверхности стола. Из привычек, проявляющихся при нарастающем напряжении, сослуживцы часто отмечают две: он может медленно, двумя пальцами сместить очковую оправу на переносице либо сцепить пальцы в замок, сжимая их до белых суставов.

В разговорах он редко смотрит прямо в глаза — его взгляд чаще зафиксирован на переносице собеседника, аккуратном узле галстука, подбородке или застегнутом воротнике. Соответственно, лица людей он запоминает плохо и с трудом узнаёт тех, с кем виделся мельком.

При росте в сто восемьдесят шесть сантиметров мужчина кажется выше, чем есть на самом деле — главным образом из-за худобы. При весе около семидесяти килограммов он обладает астеничным телосложением: узкие плечи, длинные сухие пальцы и подтянутая фигура без единого грамма лишнего веса. Бледное лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами отражает годы кабинетной службы при искусственном освещении и хроническом недосыпе. Темно-русые волосы всегда аккуратно уложены на прямой пробор.

Из-за отсутствия физической подготовки Эрих неспособен к силовому противостоянию, бегу или длинным пешим переходам — любая нагрузка быстро приводит к истощению организма и темнению в глазах.

ꂵ7_99ꃃꈤ4ꂪ08ꂵ. ꀊ_ꂵW?hꃃ . . ꈤy4ꂪ00ꀊ_ꂪꁲ8 . . ꂪꁲ. . . .

Эрих одет в двубортный песочно-горчичный китель гражданской администрации РКУ, сшитый из плотного сукна. На его формах китель сидит немного свободно, образуя небольшие складки на талии, но идеальная отглаженность компенсирует недостаток объема.

Темно-коричневый бархатный воротник глухо застегнут под самый подбородок и окантован витым карминно-красным шнуром; на нем закреплены петлицы с вышитым золотом орлом и ведомственными знаками различия. На левом рукаве аккуратно пришита нарукавная лента установленного образца «Ost». Комплект дополняют прямые брюки-галифе в тон кителю, заправленные в высокие юфтевые сапоги. Кожа сапог всегда вычищена, обработана кремом и отполирована до суконного глянца.

Застарелый ожог охватывает левую сторону шеи, плечо и предплечье. Внешне это плотная, бледная ткань со стянутым, неравномерным рельефом, край которой слегка выступает из-под глухо застегнутого воротника кителя.

Повреждение затронуло глубокие слои тканей, из-за чего сформировавшаяся рубцовая контрактура лишена эластичности и спаяна с фасциями мышц, легко сдавливая вросшие нервные окончания. В быту Эрих приспособился к травме: он свободно пишет левой рукой, перебирает папки и держит легкие предметы. Настоящая проблема проявляется при попытке резко вытянуть руку, завести ее за спину или поднять что-то тяжелее чашки кофе. По этой причине Эрих бережет левую сторону и категорически избегает любых физических нагрузок.

Отстраненный взгляд его серых глаз прячется за круглыми очками в тонкой металлической оправе, компенсирующими сильную близорукость. Без линз Эрих видит лишь размытые силуэты и теряет четкость картинки уже дальше одного метра.

РКУ искренне убежден, что общество делится на тех, кто формирует регламент, и тех, кто является материалом для выполнения плановых показателей. Понятия «гуманизм» или «права» для него не существуют. Ко всему прочему, он свысока относится к людям, занимающимся физическим трудом, а также к полевым военным и «уличным» политикам.

Из всего сказанного ранее... Человек, поддающийся эмоциям, с точки зрения Эриха, неспособен к объективному анализу, а значит, профнепригоден и опасен для системы. При этом называть его самого «безэмоциональным сухарем» было бы ошибкой. Он испытывает весь спектр человеческих эмоций — и страх, и привязанность, и удовлетворение, — но с юности привык воспринимать их проявление как опасную слабость.

В отличие от идейных фанатиков, Эрих относится к официальным лозунгам и идеологическим концептам исключительно как к инструменту управления. Он считает тех, кто искренне верит в пропагандистские штампы, ведомым и ограниченным «ведомственным планктоном», которым легко манипулировать через правильные инструкции.

Устные договоренности, личные обещания или «честное слово» для него равны нулю. Единственной формой существования истины Эрих считает письменный акт, заверенный подписью и печатью. Если факта нет на бумаге — его не существовало в реальности, поэтому он без зазрения совести дает любые устные гарантии для быстрого решения задачи, после чего игнорирует их, считая самого оппонента виноватым в наивности и юридической безграмотности.

Эрих искренне считает себя непричастным к трагическим последствиям своих решений. С его точки зрения, он не совершает преступлений, а лишь «выполняет процессуальную функцию в рамках переданных полномочий». Если подпись под документом привела к чьей-то гибели, виновата директива или исполнитель на месте, но никак не тот, кто правильно оформил бумагу.

Становление Эриха как государственного чиновника началось в середине 1920-х годов. Окончив юридический факультет, он поступил на службу в ведомство юстиции, а затем в министерство внутренних дел Веймарской республики. В период политической нестабильности он держался подчеркнуто вне политики, занимаясь выверкой налоговых реестров и ведением кадастров.

После 1933 года, когда началось подчинение государственного аппарата новому режиму, Эрих начал быстро продвигаться по службе. Для новой власти кадровые юристы — молчаливые, исполнительные и свободные от идейных порывов — оказались незаменимы. Эрих вошел в группы по разработке актов, регулировавших изъятие у «нежелательных элементов».Он не участвовал в политических дискуссиях, но оформлял конфискационные циркуляры так, чтобы у судов не возникало формальных зацепок.

К весне 1941 года, когда в Берлине началось формирование Имперского министерства оккупированных восточных территорий, Эрих уже занимал заметный пост в ведомственном аппарате. В ходе коридорной борьбы между министерскими структурами, ведомством Четырехлетнего плана и аппаратом назначенного имперского руководства Эрих проявил умение лавировать между центрами силы. То есть, он не примыкал к фракциям открыто.

В августе 1941 года, после официального учреждения Рейхскомиссариата Украина со столицей в Ровно, Эрих прибыл на место в составе первой группы чиновников. Ежедневную работу по выстраиванию аппарата управления взял на себя чиновничий корпус, где Эрих занял ключевые позиции в сфере учета и распределения ресурсов.

В течение трех лет пребывания в Ровно под его прямым руководством утверждались нормы сдачи продовольствия, где за каждой цифрой стояли принудительные изъятия, оформленные как «плановые поставки в пользу снабжения Рейха»; выстраивались графики отправки «восточных рабочих» в Германию. При этом Эрих лично визировал директивы о «селекции неработоспособного элемента» и «административной ликвидации задолженностей по безопасности» — под этими терминами в отчетах проходили санкционированные им массовые расстрелы и очистки лагерей, которые он оформлял как стандартную процедуру по оптимизации снабжения.

К 1943 году за Эрихом закрепилась репутация незаменимого технаря управления. С ним, как и упоминалось раньше, избегали вступать в личные конфликты. Он не устраивал публичных разносов, но любое нарушение субординации или опечатку в отчете карал смещением с должности или передачей дела в органы безопасности. В Берлине его фамилию в ведомственных сводках знали как гарант того, что любой циркуляр на территории Украины будет исполнен безупречно.

Записано со слов Пауля Лемке, сотрудника гражданской администрации в Ровно (1941–1944)

«Впервые я увидел его осенью... сорок первого, вроде. В Ровно, когда мы только въехали в здание бывшего обкома. Вокруг грязь по колено, хаос переезда, клерки с ящиками архивов носятся, машинки стучат, партийные функционеры орут, деля кабинеты... а этот уже сидит за единственным целым столом. Постелил чистую газету и раскладывает свои папки, что с собой из Берлина привез; обживается, ровно выставляя корешки, и никому из адъютантов прикоснуться к ним не дает.

Все три года, пока мы в одном крыле сидели, я... да я ни разу не видел, чтоб он хоть раз улыбнулся. Или хотя бы китель расстегнул, когда летом духота стояла страшная. Партийные его, конечно, не переваривали. Откровенно его недолюбливали, звали между собой "канцелярской крысой". Только вот... когда из Берлина пришла эта .. чертова директива по объему вывоза зерна, все запаниковали, — нормы-то стояли занебесные, — и бежать пришлось именно к Эриху. Он достал из сейфа свою тетрадь, минут десять молча считал что-то карандашом, а потом выдал раскладку по районам с точностью до центнера. Какая волость сколько сдаст, сколько оставить на прокорм скота, а сколько... ну, вы понимаете, изъять подчистую. На следующий день запрос был закрыт.

И я вот даже не замечал, чтоб он голос повышал на кого-то. Зачем ему орать? Если кто из молодых клерков путал формы... ну или там опаздывал на полчаса, Эрих посмотрит так, знаешь, чуть в сторону, секунду-вторую... сквозь тебя. А потом берет ручку и ставит пометку на полях личного дела. Все. А через два дня парня переводили на дальний заготовительный пункт куда-нибудь под Костополь... откуда, сами знаете, возвращались не все».

* * *

Когда в сорок четвертом советские танки были уже под Здолбуновым, Эрих не стал задерживаться в городе дольше, чем того требовала эвакуация документов. Умирать в безнадежной обороне вместе с местным гарнизоном не входило в его планы. Выбрав наиболее ценные архивы, он погрузил их в служебный автомобиль и выехал в тыл. Позади остались сбитая с толку канцелярия и суматоха спешного отступления.

К маю 1945 года от прежнего аппарата не осталось ничего. Находясь в шаге от капитуляции, Эрих понимал: оставшиеся в его руках ведомости и циркуляры для трибунала станут прямой петлей на шее.

И распланировал он свою смерть до мелочей.

Временный кабинет в Германии тогда напитался гарью. В чугунной печке догорали личные дневники и документации; Эрих пару раз помешал угли кочергой, чтобы от бумаг осталась только серая труха. Ополоснув руки над тазом, он надел чистую сорочку, аккуратно застегнул суконный китель на все пуговицы и повесил служебную фуражку на край стула. Раскусив ампулу с цианидом, он опустился за чистый стол и едва успел выпрямить спину.

Горло сжало сухим спазмом почти сразу, а пальцы против воли судорожно впились в край стола, сдвигая аккуратно уложенные принадлежности. Сознание, однако, отключилось быстрее, чем тело успело разрушить его идеальный порядок, и мир окончательно провалился в беспросветную тьму.

Вместо окончательного небытия его встретил неестественный, слепяще-белый свет, ровный гул неизвестных цифровых систем и полная потеря ориентации в пространстве. Пространство уходило из-под ног, лишая привычной опоры.

Легкие все еще помнили посмертный спазм яда. Он попытался сделать вдох, но легкие отозвались резкой болью. Судорожно вцепившись одеревеневшими пальцами в воротник, Эрих дернул застежку, пытаясь избавиться от давления сукна на горло, и лишь затем нащупал на переносице съехавшие очки. Сознание отказывалось сводить воедино факт собственной смерти и этот гудящий мир.

Пытаясь хоть как-то перекрыть нарастающую дезориентацию, он сдавленно, через силу вытолкнул сквозь зубы:

— «Что это за...»