Chapter 29

Дождь не прекращался уже третьи сутки. Сеул захлебывался в серых холодных водах, неоновые вывески расплывались в лужах грязными акварельными пятнами, а люди, решившие выйти на улицу, жались под зонтиками и козырьками подъездов, прятали лица в воротники. Хван Хëнджин не относился к той группе сумасшедших и предпочитал оставаться в непогоду дома.

Он сидел на кухне в общей с сестрой квартире, поджав под себя ногу, и разглядывал чашку перед собой, в которой был уже как час заваренный и остывший кофе. Несмотря на всю его любовь к этому напитку, чашка оставалась полна — парень не сделал ни одного глотка.

За окном снова забарабанил дождь. Внутри было слышно тиканье часов. Йеджи стояла у плиты, одновременно помешивая рис в кастрюле и мясо в соусе на сковороде. Она делала вид, что не замечала брата и его состояние. Хван же замечал её быстрый взгляд на него и понимал, что сестра что-то задумала на его счёт. Так она смотрела на него с самого утра. С того момента, как парень вышел из спальни с красными от недосыпа глазами и в помятой футболке, в которой спал уже третьи сутки.

— Хëнджин-а, — голос Йеджи всегда звучал мягко, но в этот раз для Хëнджина он стал выстрелом и напомнил, как его звала мать.

— М? — устало протянул парень, даже не поворачивая голову в сторону сестры. Хван продолжал гипнотизировать чашку, в которой кофейный осадок уже давно лежал на дне, создавая мутный слой.

Йеджи выключила плиту, накрыв посуду крышками, и села напротив брата, вытирая руки кухонным полотенцем. Теперь их разделял небольшой деревянный стол — его они притащили из первой съемной квартиры.

— Ты ведь не спишь, я так понимаю? — спросила она твёрдо, складывая руки на груди. — Третью ночь, верно?

— Да, но я работаю, Йеджи, — соврал Хван, не моргая.

— Сколько можно врать и не краснеть?

Йеджи наклонила голову и стала разглядывать профиль брата. Его острый нос, тени под скулами. Слегка воспаленные глаза хоть и выглядели болезненно, но на Хëнджине даже такое становилось красивым, словно искусство. Сестра постоянно завидовала такой особенности брата — превращать всю боль в эстетику. Но сейчас её она мало волновала.

— Ты не работаешь, придурок. Ты просто сидишь в комнате, смотришь в стену и слушаешь песню из того альбома на повторе. У тебя наушники сломались, Хван, я всё слышу.

Хëнджин сжал свою челюсть настолько сильно, что под бледной кожей заходили желваки. Ему хотелось огрызнуться — так он привык ещё дома, где каждая слабость наказывалась. Такое поведение стало его защитной реакцией. Но сейчас он сидел не перед отцом, не перед матерью, а перед Йеджи. Сестра знала каждый сантиметр тела Хвана, как свой собственный.

— Это обычная песня, не заморачивайся, Йеджи, — отмахнулся парень.

— Это ваша песня, — поправила его сестра, — ты ведь говорил, что помогал Феликсу писать некоторые песни из альбома.

От этого имени Хвану резко поплохело где-то в районе сердца. Он сжал пальцы, что в этот момент были на ободке чашки, и немного пролил кофе на стол, вздрагнув от собственного поведения. Слова Йеджи он проигнорировал.

Девушка тяжело вздохнула, вытерла стол тряпкой, а после подошла к окну и стала разглядывать, как капли дождя стекали по стеклу.

— Помню, когда тебе было десять, я спрашивала, почему на рисунках нет людей, — начала она, чувствуя, как брат поднял на неё взгляд, — а ты мне отвечал, что люди слишком сложные и легко уходят из жизни, поэтому рисовал деревья и фрукты.

Хëнджин закрыл глаза, чтобы скрыть накатывающиеся слёзы. Воспоминания нахлынули смертоносной волной. Страх от того, что прямо сейчас на кухню зайдёт злой отец и начнёт кричать по поводу рисунков вернулся, хоть и сам мужчина скончался ещё два года назад.

— Людей я не рисовал, потому что боялся привязаться к ним через бумагу, — ответил он хрипло. — Как бы я ни старался прятать рисунки, отец находил их всегда и избивал меня. А если бы там был человек? Было бы хуже в тысячу раз, — тяжело вздохнул Хван, вытирая маленькие слезинки в уголках глаз.

— Но в итоге ты рисовал и рисуешь человека, — Йеджи отвернулась от окна, смотря уже на брата. — Я видела ту картину в мастерской. Феликс там неземной красоты. Ты буквально излил душу в этом рисунке, показал всё, что мог чувствовать к нему. И как тебе вообще хватило смелости заблокировать его везде? — интонация сестры снова стала напоминать Хвану мать, которая также ругала его, когда он прогуливал музыкальную школу в старших классах.

Девушка замолчала, давая тому возможность обдумать её слова. Хëнджин же молчал, словно набрал в рот воды. Часы на стене слишком навязчиво тикали, а дождь усилился, как на зло.

— Ты боишься, Хёнджин, — сказала Йеджи очень тихо, — а боишься ты себя и только себя. Думаешь, если позволишь себе любить, то любовь в тот же момент отнимут, прямо как в детстве, когда родители отнимали рисунки. Но, Хён-а…

Девушка оттолкнулась от подоконника и подошла к столу. Она опустилась на корточки рядом со стулом, на котором сидел брат, заглядывая в его отстранённое лицо снизу вверх. Хёнджин не смотрел на неё.

— Феликс — не наш отец, понимаешь? У тебя никто ничего теперь не отнимет. Судя по тому, сколько ты рисуешь Феликса, он не выходит с твоей головы. Посмотри на себя, Хëнджин, ты изводишь себя уже почти две недели. Не спишь, не ешь, только пишешь в стол влюбленные эскизы. Зачем заживо хоронить то, что ещё не успело ожить?

Хëнджин очень медленно повернул голову и встретился с взглядом сестры. В её тёмных, точно таких же, как у него, глазах сохранилось то единственное, что они унаследовали от матери — отсутствие жалости. К счастью, жалость Хëнджин на дух не переносил. В глазах самого близкого для него человека плескалась только тревога.

— И что ты предлагаешь мне делать? — прошептал Хëнджин.

— Написать ему наконец, а не мучить себя и… — ответила Йеджи, поправляя прядь волос парня, – его.

— А если… он не ответит? — голос Хвана задрожал, словно тот сейчас готов был разрыдаться. — Я ведь всё испортил. Сам заблокировал, сам исчез таким наглым образом. Что мне ему писать теперь? «Привет, это Хëнджин, думаю, ты ещё меня помнишь. Мы вместе писали песню, а после я заблокировал тебя, потому что влюбился, как пятиклассник!» — парень передразнивал себя же очень смешным голосом, от чего Йеджи еле сдерживала смех.

— Ну… — она чуть улыбнулась, и перед Хваном вновь появилась та самая четырёхлетка с зайцем в руках. — Можно и так написать. Только для начала разблокируй его. Можешь остановиться на привычном «Привет, как ты?».

— «Привет. Как ты?» — повторил он с горькой усмешкой, закатив глаза. — До чего надо быть гениальной, чтобы советовать подобное, Йеджи. Я не думаю, что Феликс помнит даже, как меня зовут.

— Ты говоришь так, будто прошло лет пять, Хëн-а, — девушка покачала головой. — Я думаю, что вы оба испытываете одни и те же чувства… И, кажется, Феликс точно так же, как и ты, сейчас сидит над телефоном и ждёт, что ты одумаешься.

Хëнджин отвернулся в другую сторону, не выдерживая на себе этот настойчивый взгляд младшей сестры. Почему Йеджи каждый раз говорила те вещи, которые Хван понимал, но про себя сказать боялся? Он боялся думать о такой возможности, что его чувства взаимны. Об этом думать было больнее, чем о том, что взаимности нет и Ли ему откажет. Хван привык, что ему всегда отказывали.

— Я подумаю, Йеджи, — отмахнулся Хëнджин.

— «Я подумаю», — передразнила его Йеджи, выпрямляясь и закатывая глаза. — Подумает он, ага. Хватит отнекиваться и откладывать то, что ты можешь сделать прямо сейчас. Твои размышления привели к этому. Просто начни что-то делать, Хван. А всё остальное тебе подскажет сердце.

Девушка поднялась и вернулась к плите, снимая крышки с посуды. Пар от горячей еды шёл до самого потолка. На кухне запахло рисом, кунжутным маслом и паприкой. Йеджи принялась накладывать ужин в тарелки, двигаясь очень плавно.

— И ещё, Хëн-а, — начала девушка, прожевав рис, — ты заслуживаешь быть счастливым.

— Потому что я хороший художник, или замечательный старший брат, или просто пережил всё то дерьмо в детстве и теперь сильный человек? — устало перебил сестру, видя, как та вновь закатила глаза. Как они у неё всё ещё не остались где-то под веками, а не выпали на стол?

— Что за дурная привычка перебивать на половине мысли? — возмутилась та. — И, нет, ты заслуживаешь счастье просто потому, что ты есть. Каждый человек на планете заслуживает быть счастливым, понимаешь? — Йеджи положила ладонь на его щёку. — Ты прекрасен, Хёнджин. Если Феликс не видит в тебе всего этого, то он, скорее всего, полный дурак. А если видит, то дурак уже ты, потому что упускаешь свой момент.

Хëнджин ничего не ответилей. Он убрал руку со своего лица и принялся за еду снова. Острое мясо обжигало язык, но Хван вкуса практически не чувствовал.

***

Четыре дня спустя.

Хëнджин все ещё сдерживал себя, чтобы не написать Феликсу. Первые шаги, конечно, он сделал: разблокировал парня на следующий день, после разговора с сестрой. Феликс после этого, магическим образом, не написал. Да и откуда ему знать, что Хван сжалился над ним?

Парень смотрел на их чат и статус «был недавно» под именем Ли. Он в сотый или даже в тысячный раз перечитал своё сообщение. Ему было невероятно стыдно.

Стрелка настенных часов перемахнула цифру. Четыре утра. За окном был ещё спящий Сеул, который утонул в красно-оранжевом рассвете. Дожди наконец-то прекратились, и Хëнджин подумал, что это знак. Пора что-то делать с Феликсом.

Парень лежал на своей постели и переводил взгляд с белого потолка на чёрный экран телефона. Хëнджин не спал уже четвёртый день. Точнее, он просто проваливался в короткую дремоту, из которой выныривал с безумно колотящимся сердцем и уже больно привычным образом перед глазами: блондистые волосы, чёрная косуха с шипами, пухлые губы, аккуратный нос, глаза-бусины коричневого цвета и яркая улыбка в тридцать два зуба.

Хëнджин непрерывно думал только об одном человеке — Феликс. Вспоминал всё то время, что они провели вместе, пока работали над альбомом. Настоящий Феликс был другим, совсем не таким, каким его сделала кампания.

Он любил его. Любил до дрожи в коленях и сбитого дыхания. Любил по-настоящему. Глубоко и нежно. Странно, его ведь не учили любить. Или этому не учат?

Хëнджин сел на кровать и снова включил телефон. На экране высветилось время «04:04». Он открыл чат с Феликсом и нажал на поле для ввода сообщения.

«Привет. Как ты?»

Слишком глупо. После стольких дней молчания? Стёрто.

«Феликс, думаю, что нам необходимо поговорить»

Нет, этот вариант слишком официальный. Стëрто.

«Прости меня»

А теперь Хван будет выглядеть, как жалкий щенок. Жалким ему быть не нравилось. Стёрто.

«Я скучаю»

Это была правда, но для неё ещё слишком рано. Стëрто.

Хенджин, наверное, перебрал десятки вариантов и всё никак не мог найти подходящий. Его руки дрожали, прямо как в детстве, когда отец его избивал. Сердце набрало бешеную скорость, а в висках колотило.

Он собрался с мыслями — глубокий вдох, короткий выдох. Парень стал печатать быстро, не давая времени на раздумья.

«Привет. Я знаю, что сейчас четыре часа утра и ты, вероятнее всего, спишь и готовишься к новому рабочему дню. Да, после всего того, что я сделал, писать тебе слишком нагло¿? Не знаю до конца, как назвать это решение, Ликс. Я испугался того, что чувствую к тебе, и поэтому заблокировал, сбежал, как трус. Словами я объяснять ситуацию не умею, привык рисовать её. Однако сейчас единственное, что я рисую — это ты. Прости меня. Хотя, мне нет прощения. Просто знай, делай с этой информацией, что хочешь. Хёнджин»

Хван перечитал сообщение несколько раз. Ему хотелось удалить его и бросить всю эту затею. Уж слишком оно всё было личное.

Он нажал на кнопку «Отправить». Секунда, и уже назад ничего вернуть нельзя.

Хëнджин прикрыл глаза и тяжело вздохнул. В голове начался счёт секунд в ожидании ответа. Ничего не было.

Конечно, Феликс сейчас спит, как он может ответить? Да и с утра у него, как и у любой мировой звезды, куча дел. Телефон возьмет в руки, как минимум, к обеду. К этому времени Хван, может быть, одумается и удалит этот позор.

Телефон неожиданно завибрировал. Хван вздрогнул, словно рядом с ним прозвучал выстрел. Он включил телефон, и на экране высветилось уведомление.

«Новое сообщение. Ли Феликс»