Chapter 27

В прихожей всегда странно пахло то ли воском, то ли старостью помещения. Хван Хёнджин замер на пороге и поставил свой кожаный ранец на пол так, чтоб пряжка не грохнула. Этому он научился раньше, чем понял, как складывать числа в пределах десяти. Звук считался преступлением, смех — непростительным грехом. Жизнь в этом, казалось, адском доме измерялась децибелами, норма которых была равна нулю.

Мальчик снял уличную обувь и поставил её носками к выходу. Стянул тёмно-зелёную куртку, расправил каждую складочку, чтобы та была идеальной, и повесил на тремпель. Ручки у него были ещё по-детски пухлые, однако вёл он себя наравне со взрослыми.

— Хёнджин-а.

Голос матери прозвучал не из кухни, как это было привычно для него. Он донёсся из гостиной. Плохой знак. На кухне она могла быть чуть рассеянной, почти доброй, что удивляло. В гостиной же, где стоял чёрный рояль, женщина превращалась в строгого надзирателя.

— Иди сюда. Показывай руки.

Мальчик вошёл. Его мать сидела на стуле с прямой, как спичка, спиной. Надетое на ней шерстяное серое платье делало её похожей на тень, отбрасываемую огромным шкафом. Хёнджин протянул ей свои маленькие ладошки. Сухие холодные пальцы схватили его за запястья, мать перевернула ладони, рассматривая ногти на них, чтобы были короткие, иначе нельзя играть. Отпустила его без лишних слов. Значит, всё в порядке, «удовлетворительно».

— Садись за инструмент, — твёрдо начала женщина, — у тебя есть сорок минут до обеда. Сначала отработаешь гаммы, а потом начнёшь учить ре-минор Баха.

— Хорошо, мама, — прошептал Хёнджин, начав искать в своей папке нужные ноты.

Хван сел на жёсткую табуретку. Под ногами стояла небольшая скамеечка, потому что те ещё не доставали до педалей. Крышка рояля была поднята, чёрно-белые клавиши хищно скалились на мальчика, как зубы какого-то монстра. Он положил на них пальцы, начал играть первую октаву. Затем пошла вторая, третья. Его учили, что звук всегда должен быть ровным, никаких эмоций. Мать сидела за его спиной, такая же ровная и безэмоциональная, и вязала. Стук спиц, словно метроном, создавал ещё больше напряжения.

Чувств в игре быть не должно, только отточенная до идеала ледяная техника. Так его учили и отец, и мать, и преподаватели в музыкальной школе.

Хёнджин играл. Детские пальчики бегали по клавишам, извлекая сухую, безжизненную мелодию. Ему хотелось нажать на педаль всё сильнее, чтобы сделать ноту смазанней, тягучей, но нельзя. За спиной он слышал щелчки спиц, которые означали, что мать внимательно следит за ним.

В углу гостиной стояла деревянная этажерка. На нижней полке, за толстым томом нот Шопена, лежал огрызок простого карандаша и сложенный вчетверо лист серой бумаги. Об этой тайне знал только Хёнджин. О нём он думал целый день, совсем не слушая преподавателей. На обратной стороне мальчик нарисовал дерево, которое было не просто длинной палкой с зелёным шариком на верхушке. Там были чёткие детали, сделанные грифелем.

— Ошибка, — послышался резкий удар спицами по столу. — Третья октава, ми-бемоль. Слишком смазанная. Начинай заново, будешь играть, пока не перестанешь ошибаться.

Хёнджин вздрогнул. Он настолько погряз в своих мыслях, что не заметил, как сбился. Мыслями мальчик был в саду с деревьями и рисовал их.

— Прости, мама, — прошептал он.

Хван начал заново. Теперь мелодия полилась ровно, без ошибок. Глаза начали слезиться, щипать, но он сдерживался, не плакал. За слёзы отец запирал Хёнджина в чулане под лестницей, в котором пахло нафталином и очень страшно шуршали крысы.

Входная дверь хлопнула. Это положено только одному человеку в семье — отцу. От страха мальчик снова сбился. Мать встала и ударила его по ладоням спицей, а после фыркнула.

— Продолжай, сегодня без обеда, — сказала она, идя в прихожую.

Благодаря прекрасному слуху, Хван слышал, как отец ставит портфель. Интонация была тяжёлой, усталой, злой — обычное состояние Хван Чонсо после работы. Хёнджин начал играть ещё громче, чтобы не слышать, как мужчина кричит на мать и, возможно, даже бьёт её.

Через минуту в гостиной скрипнула половица. Шаги отца направлялись прямо к Хёнджину. Мальчик перестал дышать, когда почувствовал за спиной тяжесть своего же отца.

— Мне звонил учитель по сольфеджио, — голос отца был жёстким и твёрдым, словно наждачная бумага, — сказал, что ты рисуешь в нотной тетради, вместо того, чтобы слушать его.

Хёнджин молчал. Он медленно убрал руки с клавиш, сжимая ладошки в кулаки. Пальцы вспотели.

— Говори, — сказал мужчина.

— Папа, я… Я просто чертил линии, чтобы написать больше нот… — дрожащим голосом ответил мальчик.

— Врёшь, — мужчина дал сыну подзатыльник.

Отец медленно подошёл к этажерке. Хёнджин увидел, как он берёт ноты Шопена. Услышал шелест страниц. Внутри мальчика всё рухнуло, стремительно упало вниз и остановилось.

— Что это, Хван Хёнджин?

В руках у него был тот самый сложенный лист бумаги с деревом и ещё два листка, которые мальчик прятал глубже — наброски птиц и портрет смеющегося одноклассника Чо Сонми.

— Карандаши, бумага, рисунки. Ты тратишь своё время на это? На эту грязь? — отец говорил так, что стены начали медленно сжиматься. — Мы платим деньги за твоё образование и музыкальную школу, чтобы ты стал уличным посмешищем? Ты хоть думаешь? Ты слышишь?

Мужчина разорвал лист с рисунком пополам прямо перед глазами мальчика. В этот момент последняя надежда, что родители смогут принять его увлечения рухнула. Он опустил голову и стал смотреть на свои ноги, сдерживая слёзы.

От очередного звука рвущейся бумаги Хёнджин дернулся, словно от пощёчины. Мальчик видел, как рисунок упал на пол. Корни его дерева, что он так старательно рисовал несколько дней, разделились на четыре части.

— На меня смотри, — строго скомандовал отец.

Хёнджин еле как поднял голову, что в этот момент казалась ему тяжелее камня. В глазах отца виднелось что-то в разы страшнее ярости — отвращение к собственному ребёнку. Он брезговал им. Брезговал тому, что его сын марает руки о графит.

— Играй, — послышался резкий голос, — и чтоб подобного в моём доме не было, — сказал отец и ушёл в свой кабинет, оставляя мальчика одного в огромной гостиной.

***

Наступила ночь. Хёнджин лежал в кровати и прислушивался к каждому шороху за дверью. Его маленькая сестрёнка Йеджи уже спала у себя в кроватке, тихонько сопя и прижимая к груди плюшевого зайца. Девочке было всего четыре года, она не доросла до того возраста, чтобы понимать, почему в доме нельзя громко смеяться или даже просто улыбаться. Хёнджин в какой-то степени ей завидовал. Ему тоже иногда хотелось не понимать весь ужас, что творится в этих стенах.

Хван пролежал так до двух часов ночи, дожидаясь, когда храп отца станет ровным и чётким — значит, уснул достаточно крепко. Тогда мальчик бесшумно, как мышка, сполз с постели. Босые ножки коснулись холодной плитки. Он медленно направился к мусорному ведру на кухне.

Обрывки его рисунков лежали сверху, прикрывая остатки еды. Хван вытащил их, маленькие пальчики дрожали, словно при лихорадке. Дерево было изуродовано линиями разрывов. Он принёс кусочки в свою комнату, включил слабый свет ночника и достал из ящика скотч. Мальчик долго и аккуратно склеивал кусочки, но эти линии всё равно остались видны. Однако спасти рисунок ему удалось.

— Не отдам, — прошептал сам себе Хёнджин. Мышление у него уже давно было совсем не детское, он преуспевал среди своих сверстников лет на десять точно, — рисовать я никогда не перестану.

***

В среду Хёнджин задержался в школе на кружке «Эстетического воспитания». Это фактически означало, что ещё дополнительно он будет час играть в пустом актовом зале на пианино. Вернувшись домой к пяти, Хван застал странную и довольно пугающую картину: не было слышно ни звука телевизора, ни стука спиц матери.

Отец стоял в гостиной со скрещенными на груди руками. На обеденном столе веером лежали все рисунки Хёнджина. Они нашли их. Отец перерыл все вещи сына: ящики, шкафы, тайники в книгах. Склеенные рисунки лежали ещё одной уликой.

Рядом с ним стояла Йеджи. Лицо и глаза девочки были красными, а она сама тихонько всхлипывала. Мальчик понял: она пыталась спрятать хоть что-то, но отец поймал её. Малышка смотрела в пол — ей было стыдно. Хотелось помочь брату, но в итоге отец разозлился ещё больше.

— Ты ослушался, — сказал отец. Голос мужчины был спокойным, как будто для него это было обычной темой, — ты не просто меня ослушался, ты болен. Тяга к такому уродству — самая настоящая болезнь. Ну, ничего, мы вылечим тебя.

Первый удар пришёлся по лицу, а за ним и по плечу, заставив мальчика упасть на пол и сильно ушибить колени.

— Я запретил тебе рисовать! — голос отца сорвался на дикий крик. От него голова сразу же начала болеть ещё сильнее.

Во второй раз он сильно ударил по спине ремнём, а в третий попал спицей по рукам.

Хёнджин не плакал. Он уже давно не плакал, когда отец избивал его. Таков был наказ. Соседи ведь услышат. Все должны думать, что они идеальная и образцовая семья. Это было их главным правилом.

— Ты позорище! Самое настоящее позорище! Я сделаю из тебя человека, даже если мне придётся переломать и отрубить эти грязнющие пальцы! Ты будешь играть! Ты будешь только играть, несносный мальчишка! — кричал мужчина и продолжал бить сына, оставляя красные пятна на теле.

Удары прекратились также резко, как и начались. Хёнджин лежал на холодном полу, чувствуя, как горела его кожа под рубашкой и саднили ушибленные коленки. Мальчик услышал, как отец захлопнул дверь в спальню.

Ребёнок не шевелился. Мир для него стал плоским в этот момент.

Вдруг он почувствовал на себе чьи-то мягкие и тёплые пальцы. Йеджи. Она ничего не говорила, потому что боялась, что отец вернётся снова. Девочка просто села рядом, подвернув под ноги детское платьице. В руках она держала те самые обрывки рисунков.

— Оппа, упал… — прошептала она на своём детском языке, показывая рисунок, — почини…

Йеджи не просила его успокоиться, не успокаивала брата словами — её попросту не учили этому. Однако она принесла ему рисунок и просила починить. Ей казалось, что если рисунок будет цел, то и брат тоже.

Хëнджин посмотрел на сестру. Из его разбитой губы потекла маленькая струйка крови, и он слизнул её, а после молча и крепко обнял Йеджи. Хван был её старшим братом. Это он должен защищать малышку. Но пока мальчик мог только спрятать девочку в своих объятиях, прижав к себе и слушая, как бьётся маленькое сердечко.

В тот день Хёнджин пообещал себе: однажды он будет рисовать. Он нарисует столько картин, что весь мир просто утонет в них и в его искусстве. И тогда ни одна сволочь не посмеет тронуть его и Йеджи.

***

Хёнджин резко распахнул глаза. Он чувствовал, как его сердце колотилось у самого горла. Во рту сильно пересохло, но он не произнёс ни слова.

Перед глазами, к счастью, был не тёмный чулан под лестницей и не паркет, а огромное белое полотно — холст на подрамнике, прикреплённый к мольберту. В правой руке была зажата мокрая от воды кисть.

Галерея. Слава небесам.

Он сидел в своей в мастерской. Уже почти одиннадцать вечера. За окном ночной Сеул переливался рекламными вывесками: жил и гудел во всех красках. Хёнджин откинулся на спинку высокого стула, хрипло кашляя и проводя свободной рукой по лицу. Руки дрожали, как и всё тело. Нет, он, к счастью, уже не ребёнок. Ему не семь, а двадцать пять. Это была всего лишь тень прошлого, которая пришла к нему через сон, проникла в голову кошмаром. Такое у него происходило каждый раз, когда организм выматывался до изнеможения.

Его взгляд скользнул на холст. Картина почти готова. Но это была не та картина, что ему сказали нарисовать для галереи ещё две недели назад. То была обложка, которую увидит только Хёнджин.

Обложка для нового альбома Ли Феликса.

Парень вскочил со стула, потирая ужасно затёкшую шею. Перед ним стоял журнальный столик, заваленный красками. Под этим творческим беспорядком виднелся телефон. Экран чёрный, возможно, устройство разрядилось полностью.

Прошла неделя. Ровно семь дней, как он отправил готовый файл с обложкой Феликсу, а после, без каких-либо объяснений, кинул звезду в чёрный список.

— Так явно будет лучше, — пытался убедить себя Хёнджин, глядя на прочитанные сообщения. — Работа выполнена, деньги придут в течение нескольких дней. Я больше не его художник. Я теперь ему вообще никто.

Хван усмехнулся, и этот звук разошёлся по пустой мастерской, наполненной запахом красок и лавандового диффузора. Он снова вернулся к мольберту и стал разглядывать своё творение.

Там был Феликс. Точнее, то, как видел музыканта Хёнджин. Он рисовал его в своём стиле, сохраняя черты лица. И веснушки. Хван не поленился, взял самую тонкую кисть и прорисовал каждую маленькую точечку на его лице. Из-под его рук Ли Феликс выглядел ещё красивее, чем на любой профессиональной фотосессии, и парень не мог им налюбоваться.

Хёнджин сглотнул вязкий ком в горле. Он разглядывал портрет, словно перед ним стоял живой человек, губы сами потянулись к нему, чтобы… поцеловать? Бред.

— Идиот, — прошептал сам себе Хван.

Парень свято верил, что рисует Феликса просто по привычке. У рокера удобные черты лица, их легко передать на бумаге. Вот только Ли появлялся в работах Хвана каждый раз, что постепенно начало одновременно пугать и сильно раздражать. Хёнджин раз за разом пытался убедить себя, что у Феликса «удобная пластика лица». Но сердце оказалось сильнее.

Он прикрыл глаза, и сон на секунду вернулся к нему. Теперь вместо ледяных рук матери его касались другие — тёплые, нежные, крошечные, с чёрным лаком на ногтях, что был вечно обгрызан.

В тот день, когда они виделись в последний раз, Хёнджин делал финальные наброски в своём скетчбуке. Феликс зашёл в студию сразу после танцевальной репетиции. Он был мокрым и взвинченным, от него почему-то пахло хвоей, которая хорошо сочеталась с запахом сигарет, что исходил от Хвана. Ли улёгся на диван рядом с Хёнджином, попросил сделать ему кофе, а через три минуты вырубился.

Хван пересел на кресло, чтобы не доставлять дискомфорт Феликсу. В руках был блокнот и карандаш, однако парень не рисовал, просто разглядывал перед собой спящего. Хёнджин смотрел, как подрагивают длинные ресницы, как одна прядь блондинистых волос небрежно прилипла к виску, как дыхание замедлялось, а к лицу пробиралась беззащитность.

И в этот момент в груди Хёнджина что-то сдвинулось. Стена, которую он выстраивал с самого рождения, дала слабину и треснула. В родительском доме было запрещено всё, что приносило радость и заставляло улыбаться. Феликс же во всей своей сути был воплощением радости, бунта, безмятежности — всем тем, что Хёнджину запрещали. Это притягивало так сильно, будто они были магнитами с противоположными зарядами.

Хёнджин любил его. Любил по-настоящему, до дрожи в пальцах, до ненависти к собственным картинами, где ему казалось, что Феликс выглядит слишком «искусственным». Он любил этот громкий, дурацкий смех, его манеру петь всегда и везде свои же мелодии, его привычку постоянно оставлять пустые банки из-под любимого энергетика на столе, чтобы Хван их выбросил по дороге домой.

И из-за этого огромного чувства Хёнджин кинул Феликса в чёрный список.

— Лучше оторвать сразу, — учил его выросший в страхе разум, — как пластырь.

Хван думал, что если он вычеркнет Феликса из своей жизни, то его образ тоже постепенно начнёт уходить из головы. Ирония заключалась в том, что, стоило лишиться возможности слушать голос Ли по телефону, он автоматически зазвучал где-то внутри, в подсознании, сопровождая его везде.

Глаза снова смотрели на картину. Это была вторая, более личная версия обложки. Она никогда не увидит свет. Хван рисовал её для себя. Для своего сердца.

В оригинале обложка была более спокойной. Там даже лица рокера толком не разглядеть, а тут отчётливо можно заметить каждую деталь. Хёнджин изобразил даже крошечный живой отблеск в зрачках.

И теперь Хван понял настоящий смысл фразы «слишком поздно» на себе. Он влюбился по уши, но до этого оборвал все связи с тем, без которого и дышать не мог.

Хван медленно поднялся со стула. Шея и ноги затекли от нескольких часов, проведённых в одной позе. Взгляд упал на часы — половина третьего ночи. Галерея уже давным-давно закрылась, охранники сделали обход. Его мастерскую те никогда не трогали, ведь знали, что художник любил сидеть здесь до рассвета.

Хёнджин взял тряпку, пропитанную специальной жидкостью, чтобы уничтожить этот позорный немой крик его души. Заткнуть. Это всё противоречило его выстроенной годами логике и убеждениям: «Тебе нельзя привязываться к кому-то или чему-то. Всегда, что бы ты ни любил, отнимут. Людей в том числе».

Рука с тряпкой зависла всего лишь в миллиметре от влажной краски. Он не мог стереть его. Пальцы начало сводить той же судорогой, что и в детстве, когда он клеил те несчастные рисунки. Хван бросил тряпку на пол.

Ему срочно нужно уходить отсюда. Оставаться в мастерской наедине с портретом того, кого ты любишь, но уже никогда не сможешь написать — самоубийство.

Хёнджин выключил маленькую настольную лампу, и студия погрузилась в полумрак — только уличные фонари рисовали жёлто-оранжевые полоски на белоснежной плитке. Он накинул джинсовку, висевшую на спинке стула, взял телефон. На экране было пусто: никто не писал и не звонил. Феликс тоже не писал. Да как он может это сделать, если Хван кинул его в чёрный список везде.

От собственной глупости Хёнджин рассмеялся. Он ведь и правда надеялся на какой-то знак. Думал, что Феликс найдет способ пробраться через каменную стену. Но Феликс не пришёл. И не напишет, ведь ему запретили. Хван подписывал контракт, где были чётко определены границы в их общении, им нельзя было переходить на большее. Только работа.

Однако сердцу не прикажешь никакими контрактами.

Хёнджин вышел из мастерской, аккуратно запирая дверь за собой. Коридор галереи был пуст и гулко отражал звук его тяжелых шагов. Он разглядывал картины в полумраке и понимал, что все они — ложь. Все эти красивые луга, небеса и абстракции нарисованы, чтобы заполнить пустоту. Люди рисуют то, чего у них нет, и то, что они потеряли навсегда.

Парень толкнул стеклянную входную дверь и вышел на улицу. Ночной Сеул встретил его сыростью, редким дождём, сильным ветром и гулом иногда проезжающих машин. Хëнджин вздохнул, понимая, что забыл зонтик.

Наконец-то он идёт домой. Точнее, в квартиру, которую парень делил со своей младшей сестрой. Йеджи всегда ждала его, как бы поздно брат не возвращался и не ругался на неё, оставляла свет в прихожей и записку на холодильнике, что еда тут. Ей было двадцать два, она выучилась на ветеринара и, наверное, была единственной, кто знал настоящего Хёнджина.

Хван подумал, что Йеджи скорее всего первая, кто понял и заметил его чувства к Феликсу ещё на этапе их зарождения. Она всегда видела брата насквозь, что очень помогало, когда он не мог разобраться в себе. Та маленькая девочка наконец выросла и стала ему самой настоящей опорой. Они сбежали из родительского дома, когда Хёнджину едва исполнилось восемнадцать лет. С тех пор они стали не разлей вода, хоть по их общению иногда и не скажешь, что те дорожили друг другом.

Парень представил, как откроет дверь, зайдёт в тёплую квартиру, снимёт мокрую одежду и повесит её сушиться. Он направится на кухню, где будет гореть тусклый свет лампочки, в раковине будет чашка с засохшими следами от кофе, который Йеджи пила каждый раз при подготовке к экзаменам. Хван пойдёт в гостиную, где заметит приоткрытую дверь в комнату младшей сестры. Привычка спать с открытой дверью у неё осталась ещё с отчего дома, когда они при любом удобном случае бежали друг другу на помощь.

Хëнджин перешёл дорогу и свернул в нужный переулок. В кармане звякнули ключи. Ещё несколько шагов, и он окажется дома.

Будить сестру не станет — посмотрит, как она спит в комнате, если надо укроет одеялом и поправит разбросанные на подушке белые волосы. Девушка, несмотря на свой возраст, всё ещё спала со старым кроликом, уши которого Хёнджин пришивал снова и снова множество раз.

Хван же войдёт в свою комнату, откроет окно, сядет на подоконник и возьмёт пачку сигарет, закуривая одну. Парень будет наблюдать, как капли дождя стекают по стеклу, а после возьмёт в руки телефон и откроет галерею. Пролистав немного вниз, на глаза ему попадётся фотография Феликса, которую он сделал в студию, чтобы запечатлеть момент. Возможно, потом он удалит это фото. А может, и нет. Он сам ещё не знает.

Хван знал только то, что сестра с утра как обычно приготовит ему завтрак, оставляя милую записку со смайликом на столе. Йеджи никогда не спрашивала, почему брат приходит такой разбитый. Она просто была рядом в нужный момент и умела поддерживать, как в детстве.

Через пару минут парень оказался в подъезде и поднимался на третий этаж. Перед тем, как вставить ключи в замок, он услышал странный звук за дверью. То был телевизор. Йеджи не спала? Она ждала его?

Дверь открылась. В коридоре горел тусклый свет, из гостиной доносились приглушенные голоса людей — сестра, видимо, смотрела какое-то ток-шоу. Хван разделся и разулся, пытаясь согреться после прогулки под дождём.

— Хёнджин? — та появилась в коридоре. Голос Йеджи был встревоженным и слегка сонный. На ней красовалась растянутая футболка, под мышкой тот самый заяц, на голове небрежный пучок.

— Ты чего не спишь? — спросил Хван, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— А ты чего без зонтика? — ответила она вопросом на вопрос.

— Забыл, — тот пожал плечами, смотря на сестру.

— Точнее, не брал специально? — усмехнулась Йеджи, а после зевнула. — Опять уснул в мастерской? Есть будешь? Я оставила…

— … в контейнере, — продолжил за неё парень, поглаживая по голове. — Не надо было ждать меня, ложись спать. Кому-то завтра на работу.

Девушка начала внимательно разглядывать его. Так умела делать только Йеджи: она видела то, чего даже Хёнджин не замечал.

— Хёнджин… — произнесла она еле слышным шёпотом. — Ты опять думаешь о нём? О Феликсе?

Хёнджин вздрогнул, как от мощного электрического удара. О своих мыслях парень ей ни разу не рассказывал. Как она поняла?

— Всë в порядке, — погладил Йеджи по волосам и наигранно улыбнулся, — иди спи.

— Врëшь, причём очень нагло врёшь, — покачала она головой, но сил на споры уже не осталось. Девушка подошла ближе и обняла его, прямо как в детстве. От Йеджи пахло ромашковым шампунем, а сама она издавала тепло даже в самый холодный день. — Но я всегда рядом с тобой. Ты можешь рассказать всё в любой момент.

Йеджи ушла в свою комнату и прикрыла дверь не до конца, оставляя небольшую щёлку.

Хван остался в коридоре один. Он вернулся на кухню и выпил залпом стакан ледяной воды. Сел за стол и начал глядеть в тёмное окно, за которым уже шёл самый настоящий ливень.

«Я люблю тебя, Ли Феликс, » — подумал Хëнджин, тяжело вздыхая, — «И поэтому мы больше никогда не увидимся».

Возможно, Феликс у себя в квартире думает о том же самом. Но этого никто не узнает. Как и Хёнджин.

Парень посидел так ещё немного, слушая, как капли бьются о металлический подоконник снаружи. Потом встал, выключил везде свет и отправился к себе. Проходя мимо комнаты сестры, Хван одним глазом заглянул туда. Йеджи сладко спала, обнимая зайца.

Хёнджин закрыл дверь в свою комнату на замок, разделся и лёг в холодную постель. Прикрыв глаза, он снова увидел тот самый рисунок, склеенный его крошечными руками. Он был цел.

Своё сердце он тоже пытался разорвать, но оно почему-то продолжало биться. В голове снова стали путаться мысли. Хëнджин уснул под звук дождя, так и не поняв, какие из них были правдой, а какие пустышкой. А может, истиной окажется всё и сразу?