Цена «войны до победы»
Ирано-иракская война стала одним из самых кровавых и одновременно самых показательных конфликтов второй половины XX века. К моменту подписания перемирия в 1988 году обе стороны были истощены до предела, однако особенно тяжёлым психологическим ударом окончание войны стало для Ирана. Объявляя о согласии принять резолюцию ООН о прекращении огня, аятолла Хомейни произнёс одну из самых известных фраз в истории Исламской Республики:
«Принять это решение было для меня смертоноснее яда. Я покорился воле Бога и выпил эту чашу ради Его удовлетворения».
Для режима, который годами представлял войну как религиозную и историческую миссию, это фактически стало признанием поражения.
Главная проблема Ирана заключалась не только в нехватке ресурсов или вооружений, а в самой логике ведения войны. После первых успехов начала 1980-х годов руководство страны уверовало, что революционный энтузиазм способен заменить профессиональную армию, современные системы вооружений и военную организацию. Религиозный фанатизм постепенно подменил собой стратегическое мышление. Иранское руководство не смогло связать свои военные цели с реальными возможностями армии. Наступления проводились снова и снова, несмотря на огромные потери, а война всё больше превращалась в истощение собственных сил.
Позднее даже представители иранской верхушки были вынуждены признать масштаб провала. В Тегеране открыто говорили, что у страны не было ни полноценного планирования, ни координации, ни единого командования большую часть войны. Наследник Хомейни, аятолла Монтазери, признавал:
«Знаете ли вы, почему война длилась так долго? У нас не было ни планирования, ни координации, ни единой кампании».
Лишь летом 1988 года Иран фактически начал создавать централизованную систему управления вооружёнными силами — спустя почти восемь лет после начала конфликта. К этому моменту было уже слишком поздно.
Ситуацию усугубляла и внешняя политика Ирана. Вместо попыток сохранить хотя бы часть государств нейтральными, режим Хомейни сумел настроить против себя значительную часть мира. Конфликт с США, атаки на танкеры в Персидском заливе и экспорт революционной идеологии привели к растущей изоляции страны. Пока Ирак получал кредиты и вооружение от арабских монархий Персидского залива, Иран терял возможность нормально закупать технику и запчасти.
К весне 1988 года баланс сил выглядел уже катастрофически для Тегерана. Ирак имел: четырёхкратное превосходство в танках; трёхкратное превосходство в артиллерии; десятикратное превосходство в авиации.
При этом значительная часть иранских самолётов вообще не могла подниматься в воздух из-за отсутствия запчастей. Один из командиров КСИР после войны признавал:
«У них была броня, а у нас её не было… Мы были безоружной пехотой против вражеской кавалерии».
Дополнительным преимуществом Ирака стала работа разведки. Иракские спецслужбы сумели взломать значительную часть иранских кодов и заранее знали о подготовке крупных наступлений. Это позволяло Багдаду концентрировать силы и максимально использовать своё превосходство в огневой мощи. Война постепенно превращалась в бойню, где Иран терял людей быстрее, чем мог восстанавливать боеспособность армии.
Однако и иракскую «победу» надо рассматривать крайне скептически. Формально Саддам сохранил власть, но цена оказалась чудовищной. Страна была фактически банкротом, нефтяная инфраструктура серьёзно разрушена, армия понесла огромные потери, а экономика держалась на иностранных кредитах. Более того, иракская армия так и не стала по-настоящему современной силой. Даже к концу войны она оставалась негибкой, плохо реагировала на неожиданные ситуации и во многом побеждала за счёт подавляющей огневой мощи, численного превосходства и денег.
При этом огромную роль в выживании Ирака сыграла жестокость режима. Надо отдельно подчёркнуть, что применение химического оружия было не просто военной мерой, а сознательным политическим решением. Руководство Ирака пришло к выводу, что ради выживания государства допустимы любые методы. Тарик Азиз позже объяснял это тем, что Багдад столкнулся с противником, готовым жертвовать сотнями тысяч людей ради идеологии, и потому решил отвечать максимально жёстко.
Использование химического оружия, «война городов» и удары по гражданскому населению стали важнейшими элементами давления на Иран и серьёзно повлияли на решение Тегерана согласиться на перемирие.
Но главный парадокс войны заключался в другом: Ирак, несмотря на формальную победу, сделал из неё абсолютно ложные выводы. Саддам Хусейн воспринял окончание конфликта как доказательство собственного военного гения и рождения новой великой арабской державы. В арабском мире и даже на Западе многие начали воспринимать иракскую армию как исключительно мощную и закалённую силу. На деле же за фасадом «триумфа» скрывались истощённая страна, переоценённая армия и режим, уверовавший в собственную непогрешимость.
А фактически обе стороны проиграли эту войну. Иран проиграл сразу - истощив экономику, потеряв сотни тысяч людей и столкнувшись с пределами революционного фанатизма. Ирак же проиграл чуть позже - когда иллюзия собственной силы привела Саддама к вторжению в Кувейт и последующей катастрофе уже для самого Ирака.
Разница была лишь в том, что Тегеран понял цену войны в 1988 году. Багдад же только спустя несколько лет.