Цена власти

Глава 32 [Ориджинал]

Небо было серым. Тяжёлые тучи нависали низко, словно собирались поглотить землю, грозя дождём, но капли всё не падали. Воздух был густым, спёртым, давящим на грудь. Словно даже небеса замерли в скорби, не решаясь оплакать того, кого не должны были терять так рано.

Кладбище было заполнено людьми. Сотни пришли проститься с Алехандро Кастеллано: политики в дорогих костюмах, коллеги с официальными лицами, знакомые, которые едва помнили его имя, журналисты с камерами, жадно выхватывающие кадры горя. Все в чёрном, все с печальными лицами, все шепчутся, обсуждают трагедию, смакуют детали.

Но для тех, кто действительно любил его, толпа не имела значения. Они её не видели. Не слышали. Для них существовал только этот гроб. Только эта чёрная дыра, которая должна была поглотить человека, которого они не успели спасти.

Диего и Массимо стояли у гроба, застывшие. Чёрные костюмы, идеально отглаженные, чёрные галстуки, туго затянутые на горле. Массимо положил руку на крышку гроба, просто держал, пальцы побелели от напряжения. Он пытался удержать брата силой воли, не дать ему уйти. Диего стоял неподвижно, взгляд опущен в землю, челюсти сжаты так, что скулы выступили острыми углами. Он не плакал.

Он смотрел на гроб и вспоминал Алехандро, его улыбку, его голос, его смех. Вспоминал, как они сидели на кухне, разговаривали о жизни, о любви, о том, как страшно быть собой в этом мире. И понимал, что больше никогда не услышит его голоса.

Не мог. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, превратившись в камень.

Мария сидела в первом ряду на стуле, который кто-то предусмотрительно поставил для неё. Чёрная вуаль скрывала лицо, но сквозь тонкую ткань можно было различить неподвижные черты, окаменевшие и лишённые всякого выражения. Она не плакала. Не шевелилась. Просто сидела, как статуя, вырезанная из мрамора. Родственники окружали её, шептали что-то успокаивающее, но она не слышала. Не реагировала. Словно её душа покинула тело вместе с сыном.

Изабелла стояла во втором ряду, между Лукасом и Дамианом. Лицо мокрое от слёз, губы дрожат, она уткнулась в плечо Лукаса, пытаясь заглушить рыдания. Лукас обнимал её, прижимая к себе, сам с красными глазами, сам едва сдерживаясь. Дамиан стоял рядом, бледный, с каменным лицом, но руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Хавьер стоял чуть поодаль, один, скрестив руки на груди. Глаза сухие, но пустые.

Рафаэля не было. Утром у него случился кризис, сердце не выдержало стресса, давление взлетело до небес. Дети вызвали скорую, и отправили его в больницу. Врачи сказали, что он стабилен, но выходить нельзя. Рафаэль рыдал, умоляя отпустить его попрощаться, но ему отказали. И теперь он лежал в больничной палате, смотрел в потолок и молился за душу мальчика, который мог стать ему родственником.

София прилетела рано утром, едва самолёт приземлился, сразу помчалась сюда. Она стояла в стороне от основной толпы, в тёмных солнцезащитных очках, сжимая в руках скомканный платок. Рядом с ней Камила, её партнёрша, молодая женщина с короткими волосами и твёрдым взглядом. Она держала Софию за руку, тихо гладила пальцем, не говоря ни слова. София не плакала вслух, но плечи дрожали, губы шептали что-то беззвучно. Молитву или прощение, не ясно. (Лишнее выражение, оно не усиливает ситуацию. Я бы убрала это предложение)

Священник стоял у изголовья гроба, читал молитвы монотонным, усталым голосом. Слова размывались, становились бессмысленным шумом, который никто не слушал. Все просто стояли, смотрели на закрытый гроб из полированного дерева с серебряными ручками и не верили. Не могли поверить, что внутри Алехандро. Что его больше нет. Что они больше никогда не услышат его голоса, не увидят его улыбки, не обнимут его.

Первые капли дождя начали падать. Тихо, осторожно, как слёзы неба.

А Дави...

Дави стоял в самом конце кладбища, за старым дубом, скрытый от всех. Он не смел подойти. Не смел посмотреть на гроб. Не мог заставить себя сделать шаг вперёд.

Три дня он не спал. Не ел. Не пил. Просто сидел в своей квартире на полу, прислонившись спиной к стене, уставившись в пустоту. Хавьер приходил, стучал в дверь, кричал, умолял открыть. Изабелла пыталась говорить с ним через дверь, оставляла записки. Но он не отвечал. Не открывал. Просто сидел в темноте и чувствовал, как жизнь медленно вытекает из него.

А сейчас стоял здесь, скрытый за деревом, и смотрел издалека, как хоронят человека, которого любил больше собственной жизни. Смотрел на гроб и не мог дышать. Смотрел на Диего и Массимо, и сердце разрывалось на части.

“Это моя вина. Он умер из-за меня. Мария права. Если бы не я, он был бы жив. Если бы я не существовал…”

— Дави.

Голос Хавьера. Мягкий, осторожный, полный боли.

Дави вздрогнул, обернулся. Хавьер стоял рядом, в нескольких шагах, смотрел на него с такой болью и состраданием, что Дави едва выдержал этот взгляд.

— Ты должен попрощаться, — тихо сказал Хавьер, делая шаг ближе. — Дави, ты должен.

— Не могу, — прошептал Дави, и голос сорвался, задрожал. — Я не могу на него смотреть. Не могу...

— Ты должен. Ради себя. Ради него. — Хавьер сделал ещё шаг. — Он любил тебя. Он не хотел бы, чтобы ты прятался здесь.

Дави покачал головой, отступая, спиной прижимаясь к дереву.

— Это моя вина, Хави, — голос дрожал, ломался. — Он умер, защищая меня. Если бы не я... если бы я не ... он был бы жив. Он был бы...

Слова застряли в горле. Дави сполз по стволу дерева вниз, обхватил голову руками, задыхаясь.

— Хватит! — Хавьер бросился к нему, опустился на колени, схватил за плечи, развернул лицом к себе. — Это не твоя вина! Слышишь меня?! Не твоя!

— Но Алекс..., — Дави смотрел на него мокрыми, покрасневшими глазами. — Он толкнул меня. Он накрыл меня собой. Пуля была для меня! Это я должен был умереть! Не он! НЕ ОН!

Голос сорвался в крик, и слёзы полились потоком горячие, жгучие и бесконечные.

— ОН УМЕР ВМЕСТО МЕНЯ! — рыдал Дави, падая на землю, сворачиваясь калачиком. — Он умер, а я... я жив... это неправильно... это так неправильно...

Хавьер опустился рядом с ним на мокрую землю, обнял, прижал к себе.

— Он любил тебя, — прошептал Хавьер, и собственные слёзы покатились по его щекам. — Он сделал это, потому что любил. Это был его выбор. Не твоя вина. Слышишь? Не твоя.

— Я хотел бы всё вернуть, — всхлипывал Дави в его плечо. — Я бы отдал всё... всё, что угодно... только чтобы он был жив...

Хавьер держал его, раскачивая, как ребёнка, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на куски.

Дождь усилился. Капли стучали по листьям, по земле, по их плечам.

Наконец, Дави затих. Отстранился, вытирая лицо рукавом. Глаза красные, опухшие, пустые.

— Дави, — Хавьер взял его за руку. — Ты должен пойти попрощаться. Подойти к гробу. Сказать ему... всё, что хочешь. Он бы этого хотел.

Дави посмотрел в ту сторону, где стоял гроб. Увидел Диего и Массимо, Марию, толпу людей. Увидел гроб чёрный, блестящий от дождя.

И покачал головой.

— Нет, — прошептал он. — Я не могу. Не могу стоять там, зная, что это я... что из-за меня...

— Дави...

— Нет! — Дави вырвался из его рук, поднялся на ноги, шатаясь. — Я не заслуживаю прощаться с ним. Не заслуживаю...

Он развернулся и пошёл прочь быстро, почти бегом, спотыкаясь, не оборачиваясь.

— ДАВИ! — Хавьер вскочил, сделал шаг за ним.

Но остановился.

Оглянулся на похороны. На толпу. На гроб. На семью Алехандро.

Если он побежит за Дави, все увидят. Все обратят внимание. Журналисты. Камеры. Это станет ещё одним скандалом. Ещё одной трагедией.

“Прости, Дави.”

Хавьер остался стоять под дождём, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока она не растворилась в тумане между надгробиями.

А потом медленно вернулся к толпе. Встал в стороне. Опустил голову.

И позволил дождю смешаться со слезами на его лице.

Священник закончил молитву. Гроб начали медленно опускать в землю.

Массимо закрыл лицо руками, плечи затряслись.

Диего стоял неподвижно, смотрел, как гроб исчезает в земле, и губы шептали одно слово снова и снова:

— Прости.

Мария встала. Подошла к могиле. Взяла горсть земли. Бросила на гроб.

Звук был глухим, окончательным, как удар сердца, которое больше не бьётся.

И дождь усилился, превратившись в ливень, словно небо, наконец, решило оплакать того, кого земля забрала слишком рано.

Клуб Диего был закрыт. Никаких посетителей, никакой музыки, никаких огней. Только тусклое освещение за баром и тишина, такая густая, что казалось, её можно потрогать.

Они собрались здесь, потому что дома было невыносимо. Каждая вещь, каждый звук напоминали об Алехандро. А здесь, в этом нейтральном пространстве, которое принадлежало Диего, они могли хотя бы попытаться дышать, не задыхаясь от воспоминаний.

Диего, Массимо, Хавьер, Лукас, Дамиан, Изабелла, София и Камила сидели за большим круглым столом в VIP-зоне на втором этаже. Перед каждым стоял бокал: виски, вино, что-то крепкое. Но почти никто не пил. Просто держали, чтобы руки были заняты.

Массимо сидел, откинувшись на спинку кресла, уставившись в потолок. Диего крутил бокал в руках, глядя в янтарную жидкость, словно там можно было найти ответы. Изабелла сидела рядом с ним, держа его за руку. София и Камила сидели напротив, их пальцы переплетены на столе. Хавьер сидел между Лукасом и Дамианом, напряжённый, с усталым лицом.

Несколько минут никто не говорил. Не знали, с чего начать.

Наконец, Массимо выдохнул и сказал:

— Полиция что-то выяснила? Или они просто нас допросили?

Все посмотрели на него.

— Меня вызвали на следующий день после... после того, — продолжил Массимо, голос глухой. — Задавали одни и те же вопросы. Где я был. Кого я видел. Знаю ли я кого-то, кто мог хотеть его смерти.

— Меня тоже, — кивнул Диего. — Детектив Рамирес. Женщина, лет сорока. Жёсткая. Она смотрела на меня так, словно подозревала.

— Всех подозревают, — тихо сказала София. — Это стандартная процедура.

Она отпила глоток вина, руки дрожали.

— Меня допросили в аэропорту, когда я прилетела. Спросили, почему я не была в стране. Почему мы с Алехандро развелись. Знала ли я о его... ориентации.

Она запнулась на последнем слове, словно оно всё ещё причиняло боль.

— Что ты ответила? — осторожно спросила Изабелла.

— Правду, — София пожала плечами. — Что я знала. Что мы расстались мирно. Что я не имею к этому никакого отношения. Что полиция может посмотреть интервью, после которого я сразу уехала из страны.

Камила сжала её руку сильнее. Она не знала Алехандро, встречалась с ним только один раз, за несколько недель до его смерти. Но видела, как София плакала ночами, как винила себя за то, что не была рядом. И сейчас Камила просто была здесь, как молчаливая поддержка.

София посмотрела на Диего и Массимо.

— А где Мария? — осторожно спросила она. — Я не видела её после похорон.

Диего хмыкнул горько.

— После похорон я подошёл к ней. Она сказала, что у неё дела. — Он рассмеялся без радости. — Представляете? Дела. Её сын только что похоронен, а у неё дела.

Все замолчали. Никто не знал, что сказать.

— А Дави? — вдруг спросил Дамиан, глядя на Хавьера. — Его тоже допросили?

Хавьер напрягся. Все взгляды обратились к нему.

— Да, — коротко ответил он. — В первый же день. Его допрашивали дольше всех. Он был с Алехандро, когда это случилось. Он... видел всё.

— Как он? — тихо спросила София.

Хавьер опустил взгляд.

— Плохо. Очень плохо. Он не выходит из дома. Не отвечает на звонки. Не открывает дверь. Я пытался..., — слова застряли в горле. — Я пытался до него достучаться, но он... он отгородился от всех.

— Он винит себя, — сказал Диего, и в голосе не было осуждения. Только понимание. — Пуля была для него. Алехандро закрыл его собой.

Пауза.

— Я не виню его, — добавил Диего, глядя в стол. — Совсем. Это не его вина. Это вина того ублюдка, который выстрелил. И того, кто его нанял.

— Полиция сказала что-то? — спросил Лукас. — О том, кто это мог быть?

— Пока нет, — ответил Массимо. — Но они ищут. Детектив сказала, что есть свидетели. Камеры наблюдения. Они выйдут на того, кто это сделал.

— Надеюсь, выйдут, — процедил Диего сквозь зубы. — Потому что когда они найдут этого ублюдка, я хочу знать первым.

Изабелла сжала его руку сильнее.

— Диего...

— Что? — он повернулся к ней, в глазах горел огонь. — Ты хочешь сказать, что я должен простить? Отпустить? Он убил моего брата, Белла!

— Я знаю, — тихо сказала она. — Но месть не вернёт его.

Диего отвернулся, сжав челюсти.

Массимо выдохнул, потёр лицо руками.

— Они задавали странные вопросы, — сказал он. — Детектив спросила, не было ли у Алехандро врагов. Кого-то, кто мог держать на него зло. Я сказал, что не знаю. Он был политиком, заместителем мэра. Конечно, были люди, которым он не нравился. Но чтобы убить?..

— Они спросили и меня, — добавил Хавьер. — Задавали вопросы о Дави. О его прошлом. О его семье. Словно подозревали, что цель была именно он.

Хавьер опустил голову, сжав кулаки на коленях.

— Когда меня допрашивала полиция, — сказал он, — детектив спросила, знал ли я, что Алехандро и Дави были вместе. Я сказал да. Она спросила, поддерживал ли я их. Я сказал да. Она спросила, не думаю ли я, что это могло стать причиной.

Он поднял голову, посмотрел на всех.

— И я понял, что да. Это стало причиной. Не их любовь. Но то, что кто-то возненавидел их за неё. Кто-то решил, что они не имеют права быть вместе. И убил одного из них.

— Это не твоя вина, Хави, — сказал Лукас, положив руку на его плечо.

— Я знаю, — Хавьер кивнул. — Но это не делает! от этого не становится легче.

— Так и было, — сказала София. — Разве не очевидно? Алехандро прикрыл его. Значит, стреляли в Дави.

— Но кто? — спросила Камила, впервые подавая голос. — Кто мог хотеть убить Дави?

Никто не ответил.

Молчание снова повисло над столом, тяжёлое и давящее.

Диего откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

— Я всё думаю, — начал он тихо, — что, если бы я был лучшим братом..., если бы я больше поддерживал его... может, всё было бы иначе.

— Диего, нет, — Изабелла повернулась к нему. — Ты не мог этого предотвратить.

— Мог, — он открыл глаза, посмотрел на неё. — Я мог защитить его от матери. Когда она давила на него, заставляла жениться на Софии, я молчал. Думал, что это его выбор. Но это не был выбор. Он страдал. А я просто смотрел.

София опустила взгляд, сжав губы. Её собственная вина молчала рядом, невысказанная.

— Мы все молчали, — сказал Массимо. — Все видели, что он несчастен. Но никто не хотел поднимать волну. Боялись скандала. Боялись, что скажут люди.

Он рассмеялся горько.

— А теперь он мёртв. И какая разница, что говорят люди?

Диего сделал глоток виски, поставил бокал на стол.

— Помню, — начал он, глядя в пустоту, — когда Алехандро было лет десять, он упал с дерева. Сломал руку. Он сдерживался изо всех сил, кусал губу до крови, но слёзы всё равно текли. И знаешь, чего он боялся больше всего? Не боли. Не больницы. А того, что мама будет разочарована. Что он недостаточно силён. Что он не оправдал её ожиданий.

Слова дрогнули.

— А теперь я нёс его гроб. И он был таким... тяжёлым. Словно весь мир лёг на мои плечи. Как будто я нёс не только его тело, но и всю нашу вину. Всё то, что мы не сказали. Не сделали.

Изабелла закрыла рот рукой, слёзы потекли по щекам.

Массимо смотрел в потолок, моргая, сдерживая слёзы.

— Я помню, — сказал он хрипло, — как он защитил меня в школе. Мне было лет восемь, меня дразнили старшеклассники. Алехандро пришёл, встал между нами и сказал: "Тронете его получите от меня." Он всегда защищал тех, кто слабее.

Он сделал паузу, сглотнул.

— Но когда мать начала давить на него, я промолчал. Когда его заставили жениться, я промолчал. Я не защитил его. И теперь я никогда не смогу исправить это.

— Массимо, — София протянула руку через стол, коснулась его. — Ты не виноват.

— Все мы виноваты, — тихо сказал он. — Все, кто молчал.

София молчала долго. Потом тихо заговорила:

— Знаете... когда Алехандро признался мне, что он гей, я не злилась. Совсем. — Она посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. — Многие ждали, что я устрою скандал, почувствую себя обманутой, использованной. Но вместо этого я... призналась ему тоже. Что тоже несчастна в этом браке. Что мы оба жили не своей жизнью.

Камила сжала её руку.

— Алехандро был почти единственным мужчиной в моей жизни, который относился ко мне как к равной, — продолжила София, и голос дрожал. — Не как к украшению. Не как к трофею. Он смотрел на меня и видел человека. Друга. Он защищал меня. Поддерживал мои решения. Когда я сказала, что хочу заниматься бизнесом, не семьёй, он был первым, кто поддержал.

Она вытерла слезу.

— И я жалею, что не поддержала его, когда он признался публично. Что я уехала вместо того, чтобы остаться. Он заслуживал друга рядом. А я сбежала.

— Ты не сбежала, — тихо сказала Изабелла. — Ты сделала то, что было нужно для тебя.

— Может быть, — София покачала головой. — Но это не делает легче.

Дамиан сидел молча, слушая. Он едва знал Алехандро. Встречался с ним пару раз на семейных обедах. Но видел, как его смерть разрушила? (огорчила) всех вокруг.

— Каким он был? — вдруг спросил он. — Алехандро. Каким он был на самом деле?

Диего посмотрел на него. На лице появилась слабая улыбка — грустная, но тёплая.

— Он был добрым, — сказал он. — Всегда думал о других. Когда мы были детьми, он отдавал свои игрушки другим детям, если они плакали. Мама ругалась, но он просто улыбался и говорил: "У меня ещё много".

Массимо усмехнулся сквозь слёзы.

— Он был умным. Слишком умным. В школе всегда первым. В университете лучший студент. Все говорили, что он станет великим.

— И стал, — тихо добавила София. — Он был заместителем мэра. Менял город к лучшему. Помогал людям.

— Он был смелым, — сказал Хавьер. — Смелее, чем все мы. Потому что он признался. Перед всем миром. Сказал правду, зная, что это разрушит его карьеру. Его репутацию. Но он сделал это. Ради Дави. Ради любви.

Изабелла вытерла слёзы.

— Он был хорошим человеком. И его не должны были убить.

Никто не говорил.

Дамиан слушал и думал о том, как мало? (может много) времени нужно, чтобы узнать человека. И как много? (может мало) времени, чтобы его потерять. Он едва знал Алехандро. Но теперь, слушая их, он понимал, потерял брата, которого не успел узнать.

— Полиция найдёт того, кто это сделал, — сказал Диего, и в голосе зазвучала сталь. — И когда найдут, я хочу смотреть ему в глаза. Я хочу, чтобы он знал, что он отнял.

Массимо кивнул.

— Мы оба хотим.

София подняла бокал.

— За Алехандро, — сказала она тихо. — Который заслуживал лучшего.

Все подняли бокалы.

— За Алехандро.

Они выпили, и в комнате стояла гробовая тишина.

А за окном клуба шёл дождь, стекая по стеклу, словно слёзы, которых им уже не хватало.