Цена тишины
Квартира пахла чужими духами. Не её. Т/и стояла посреди гостиной Санзу, сжимая в руке маленький пластиковый тест. Две полоски. Чёткие, безжалостные, как приговор. Она пришла сюда, чтобы сказать ему. Чтобы увидеть, как его лицо озарится той самой улыбкой, которую она так любила — улыбкой, которая, как ей казалось, принадлежала только ей одной.
Но вместо этого она нашла подтверждение тому, чего боялась больше всего. В кармане его куртки, забытой на спинке дивана, лежал чек из ювелирного магазина. Серьги. Не её стиль. И чужой номер, записанный на салфетке из бара, куда они никогда не ходили вместе.
Санзу вернулся поздно. От него пахло сигаретами, но не теми, что он курил обычно. И ещё этот запах. Сладкий, приторный, чужой.
— Ты ещё не спишь? — спросил он, даже не взглянув на неё. Он снял ботинки, прошёл на кухню, достал пиво. Обычный вечер. Для него.
— Санзу, — её голос дрогнул. — Нам нужно поговорить.
— Давай завтра, устал, — отмахнулся он.
— Нет. Сейчас.
Он обернулся. В её глазах стояли слёзы, но она держалась. Держалась из последних сил.
— Я беременна.
Тишина. Холодная, как лёд. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было радости. Только растерянность. А потом — раздражение.
— Ты уверена? — спросил он, и это прозвучало так, будто она сказала ему о простуде.
— Да. — Она сделала шаг вперёд. — И ещё я знаю про неё. Про ту, к которой ты ездишь. Я нашла чек. Салфетку. Всё.
Санзу прикрыл глаза. Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Он просто поставил бутылку на стол и сказал:
— Значит, так. Нам нужно расстаться.
Слова упали в тишину, как камни в колодец. Т/и замерла. Она ждала чего угодно. Криков. Лжи. Оправданий. Но не этого холодного, равнодушного «расстаться».
— Что? — прошептала она.
— Ты всё слышала, — Санзу смотрел в сторону. — Я не готов. Ни к ребёнку, ни к этому. И да, у меня есть другая. Так будет лучше.
— Лучше? — она горько усмехнулась. — Для кого?
— Для всех.
Он ушёл в спальню, закрыв дверь. А она осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри что-то ломается. Что-то важное. То, что держало её на плаву.
Она не помнила, как оказалась в ванной. Как включила воду. Как взяла бритву. В зеркале отражалась девушка с пустыми глазами. Не она. Просто оболочка. Внутри уже всё сгорело.
Санзу ушёл утром. Даже не попрощался. Просто хлопнул дверью, оставив её одну в квартире, которая была их домом. Она слышала, как поворачивается ключ в замке, и поняла: он не вернётся. По крайней мере, не скоро. Он поехал к ней.
Т/и сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю. Вода шумела, заглушая всё. Она думала о том, что внутри неё — маленькая жизнь. Жизнь, которую он не захотел. Жизнь, которая теперь казалась ей насмешкой. Она не могла её оставить. Не могла смотреть в эти глаза, если они будут такими же холодными, как у него.
Она не чувствовала боли. Только пустоту. И тишину.
Когда Санзу вернулся, было уже темно. Он провёл весь день с той, другой. Пил, смеялся, пытался забыть. Но не мог. Голос Т/и стоял в ушах. «Я беременна». И этот взгляд. Полный боли.
Он вошёл в квартиру и сразу почувствовал что-то не то. Слишком тихо. Даже вода не шумела. Он прошёл в комнату. Пусто. Ни записки, ни вещей. Только её тапочки стояли у двери в ванную.
— Т/и? — позвал он.
Ответа не было.
Он толкнул дверь. Она была не заперта. И то, что он увидел, заставило его застыть на месте. Кровь. Много крови. Красные разводы на белом кафеле, стекающие к сливу. Она лежала в воде, бледная, неподвижная. Её рука свесилась через край ванны, и тонкая струйка крови всё ещё капала на пол.
Санзу упал на колени. В голове шумело. Он протянул руку, коснулся её щеки. Холодная. Ледяная.
— Т/и… — его голос сорвался. — Т/и, очнись. Пожалуйста.
Он вытащил её из воды, прижал к себе, не замечая, что кровь пропитывает его рубашку. Он кричал. Звал на помощь. Но было поздно. Слишком поздно.
Потом были врачи, полиция. Вопросы. Соболезнования. Он ничего не слышал. Сидел на полу в коридоре, смотрел на свои руки и видел только красное. Её кровь. На его руках.
Он не плакал. Не мог. Внутри всё окаменело. Он вспоминал её улыбку. Её смех. Как она готовила ему завтрак. Как ждала его по вечерам. Как сказала: «Я беременна». И как он ответил: «Расстанемся».
Он не смог себе этого простить. Никогда.
Каждый день он просыпался с мыслью о ней. Каждую ночь видел её во сне. Она стояла в дверях ванной, бледная, с укором в глазах. И молчала. Это молчание было хуже любых слов.
Он бросил ту, другую. Она стала ему противна. Он не мог смотреть на женщин. Не мог слышать детский смех. Всё напоминало о том, что он потерял. О том, что он разрушил.
Иногда он приходил на кладбище. Стоял у её могилы, сжимая в руке маленькую пинетку, которую купил тайком, ещё до того, как всё случилось. Он так и не успел ей показать. Не успел сказать, что, может быть, был готов. Что испугался. Что был дураком.
— Прости, — шептал он. — Прости меня.
Но она не отвечала. Только ветер шумел в ветвях деревьев. И тишина. Та самая тишина, которая теперь стала его единственным спутником.
Санзу так и не смог себя простить. Он жил с этим грузом каждый день. И каждый день умирал заново, вспоминая её лицо в тот последний вечер. Лицо, на котором застыла боль. Боль, которую причинил ей он.