Цена превосходства

Вечер пятницы. Они решили, куда пойти, — не в столовую, а наружу, в город.

— Есть одно место, — сказала Рюджин, стоя у окна. — Маленький ресторан на Чхондам-дон. Не пафосный. Просто нормальный. Я там была один раз. В детстве, с сестрой, пока не уехала в провинцию. Она осталась недовольна — слишком просто, сказал она. Но мне понравилось.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросила Йеджи .

— Да. Без свиты, без камер, без этих дурацких собраний. Просто ты и я. И еда.

— Ты же пойдёшь со мной?

— Попробую. — Йеджи улыбнулась. — С тобой — попробую.

Они вышли в семь. Йеджи надела простое серое пальто — без логотипов, без вычурности, — и Рюджин впервые увидела её без школьной формы и без той официальности. Просто девушка. Высокая, красивая, с распущенными волосами, которые ветер трепал на выходе из кампуса.

— Ты не замерзнешь? — спросила Рюджин.

— Я не мёрзну. Отец говорил, что жаловаться на холод — признак слабости. Я привыкла не замечать.

— Твой отец много чего говорил.

— Да. Слишком много.

Они шли пешком до станции метро. Сеул дышал октябрём — прохладным, сухим, с запахом жареных каштанов у лотков и мокрого асфальта после дневного дождя. В метро Йеджи встала так, чтобы Рюджин была между ней и стеной вагона. Закрыла её собой. Как будто защищала. Рюджин заметила это, но ничего не сказала.

Ресторан оказался маленьким, с деревянными столами и бумажными фонарями под потолком. Хозяйка — пожилая женщина с добрым лицом — встретила как старую знакомую.

— А, Шин Рюджин, давно не приходила. Совсем выросла.

— Здравствуйте, даано с вами не виделись.

— Садитесь, садитесь. У окна?

— Да. Спасибо.

Они сели за столик у окна. Йеджи заказала рис с мясом и чай. Всё простое. Всё домашнее.

— Ты знаешь, что здесь подают? — удивилась Рюджин.

— Я приходила сюда три раза. Одна. После того, как отец сказал, что это место «не для нас». — Йеджи посмотрела в окно. — Мне понравилось. Здесь никто не смотрит. Здесь можно просто быть.

— Быть кем?

— Собой. Или тем, кем я хочу быть. Я ещё не решила.

Еда пришла быстро. Йеджи смотрела на тарелки долго. Потом взяла палочки.

— Ты уверена? — спросила Рюджин.

— Нет. Но я хочу попробовать. С тобой.

Она взяла кусочек мяса. Поднесла ко рту. Съела. Прожевала. Проглотила.

— Ну?

— Остро. — Йеджи улыбнулась. — И вкусно.

Они ели молча. Но это было хорошее молчание. Тёплое. Как будто они знали друг друга давно. Как будто им не нужно было заполнять тишину словами.

— Знаешь, — сказала Йеджи, отложив палочки, — я никогда ни с кем так не сидела.

— Как?

— Просто. Без цели. Без выгоды. Без необходимости что-то доказывать. С тобой легко. Я не знаю почему. Ты не стараешься мне понравиться. Ты не боишься меня. Ты просто рядом.

— А другие?

— Другие либо хотят что-то от меня, либо боятся. Или и то и другое. Ты первая, кто не хочет ничего.

— Это неправда.

— Что?

— Я хочу. — Рюджин посмотрела ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты не была одна. Чтобы ты смеялась. Чтобы ты не притворялась. Это тоже «хотеть что-то».

Йеджи замерла. Потом улыбнулась — медленно, по-настоящему.

— Да, — сказала она. — Это тоже.

Они просидели в ресторане почти два часа. Говорили о разном: о Хвансуне, о детстве, о том, что Рюджин любит читать, а Йеджи — нет, потому что «в книгах всё слишком просто». О том, что Йеджи никогда не была на море, а Рюджин — была, каждое лето, и до сих пор помнит запах соли и крики чаек. О том, что Йеджи боится темноты, но никому не говорит, потому что «идеальные девочки не боятся». О том, что Рюджин иногда плачет без причины и не знает, почему.

— Ты странная, — сказала Йеджи.

— Ты тоже.

— Да. Но с тобой это не страшно.

После ужина они вышли на улицу. Сеул светился огнями. Где-то играл уличный музыкант с гитарой — что-то грустное и красивое.

— Я люблю эту песню, — сказала Йеджи. — Это старая песня. О любви. О том, как двое находят друг друга в толпе.

Она посмотрела на Рюджин. Долго. Как будто хотела что-то сказать, но не решалась.

— Что? — спросила Рюджин.

— Ничего. Просто спасибо. За сегодня. За всё. Я не знаю, что со мной происходит. Но мне хорошо. Впервые за долгое время. Хорошо.

Рюджин взяла её за руку. Йеджи вздрогнула, но не отняла.

— Мне нужно в туалет, — сказала Рюджин. — Подождешь?

— Конечно.

Рюджин отпустила её руку и пошла обратно в ресторан. Йеджи осталась стоять. Смотрела ей вслед. Когда Рюджин скрылась за дверью, Йеджи сделала шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулась и побежала.

Рюджин вышла из туалета через пять минут. Поправила волосы, улыбнулась своему отражению — глупо, но она была счастлива. Сегодняшний вечер был особенным. Йеджи открылась ей. Не вся. Но больше, чем кому-либо.

Она вышла в зал и остановилась. Столик у окна был пуст. Йеджи не было. Её пальто — тоже. На столе лежали деньги — ровно столько, сколько нужно было заплатить. И салфетка. Скомканная. Рюджин подошла, развернула её.

«Прости».

Одно слово. Написано второпях. Криво.

— Извините, — позвала она. — Вы не видели, куда ушла девушка, которая была со мной?

Хозяйка выглянула из кухни.

— Ушла? Давно. Минут пять назад. Быстро пошла. Почти бежала.

— В какую сторону?

— Туда. К станции.

Рюджин выбежала на улицу. Толпа. Огни. Музыкант всё ещё играл. Но Йеджи нигде не было. Она достала телефон. Набрала номер. Гудки. Долгие. Потом сброс.

Она побежала к станции. Вниз по лестнице. Через турникеты. На платформу. Поезд ушёл две минуты назад. Следующий — через шесть. Она стояла на платформе и смотрела на рельсы. В голове было пусто. Только одно слово. «Прости».

Она не понимала. Всё же было хорошо. Йеджи ела. Йеджи смеялась. Йеджи держала её за руку. Йеджи говорила «мне хорошо». А потом — «прости» на салфетке.

Поезд пришёл. Рюджин вошла. Села у окна. Смотрела на своё отражение. На девушку с растерянным лицом. На девушку, которую только что бросили.

Она вышла на станции у кампуса. Побежала. Через ворота, через аллею, мимо главного здания. К общежитию.

Дверь в их комнату была открыта. Йеджи не было. Кровать пустая. Пальто брошено на стул. Телефон на столе. Экран светился — двенадцать пропущенных от Рюджин. Рюджин посмотрела на телефон. Потом на окно. Оно было открыто.

Она подошла. Выглянула. На крыше — на той самой, где Йеджи впервые сказала ей те слова, — сидела фигура. Одна. Смотрела на небо.

Рюджин выдохнула, но волнение не покидало её. Она пошла наверх.

Дверь на крышу была открыта. Рюджин выбралась наружу. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, свежий, с запахом города и звёзд. Йеджи сидела у края. Спиной к ней. Обхватила колени руками. Смотрела вверх.

Рюджин остановилась в нескольких шагах.

— Йеджи.

Та не обернулась.

— Уходи.

— Нет.

— Я серьёзно. Уходи.

— Я не уйду.

Рюджин подошла ближе. Села рядом. Не касаясь. На расстоянии вытянутой руки. Как в тот первый раз, в комнате, когда Йеджи сказала «я не доверяю людям».

Они сидели молча. Долго. Минуту. Пять. Десять. Звёзды над Сеулом были тусклыми — город съедал их свет. Но некоторые всё же пробивались. Йеджи смотрела на них.

— Я думала, ты не найдёшь, — сказала она наконец. Тихо.

— Нашла.

— Зачем?

— Потому что ты сбежала.

— Я всегда сбегаю.

Рюджин повернула голову. Посмотрела на неё. Йеджи не плакала. Она вообще редко плакала. Просто сидела. Смотрела в небо. И в её глазах было что-то, чего Рюджин не видела раньше. Пустота. Настоящая. Глубокая.

— Почему ты сбежала?

Йеджи молчала. Долго. Потом сказала:

— Потому что мне стало страшно.

— Чего?

— Тебя. Себя. Того, что я чувствую. Я никогда никого не подпускала. Никого. Отец говорил, что привязанность — это слабость. Что люди используют друг друга. Что я должна быть выше этого. Я верила. Долго верила. А потом появилась ты. И я не знаю, что делать.

— Что ты чувствуешь?

Йеджи закрыла глаза.

— Всё. Слишком много. Слишком сильно. Когда ты рядом, мне хорошо. Так хорошо, что страшно. Потому что я знаю: если ты уйдёшь, мне будет плохо. Очень плохо. И я не хочу этого. Не хочу зависеть. Не хочу нуждаться. Не хочу любить.

Рюджин слушала. Не перебивала.

— Я убежала, потому что поняла: если я останусь, я скажу тебе что-то, что уже не смогу забрать. Что-то настоящее. А я не умею говорить настоящее. Я умею только притворяться. Всю жизнь притворялась. Идеальная дочь. Идеальная ученица. Идеальная во всём. А с тобой я не могу притворяться. Ты видишь. Ты всегда видишь. И это пугает.

Она замолчала. Рюджин тоже молчала. Потом сказала:

— Я тоже боюсь.

Йеджи повернулась. Посмотрела на неё.

— Ты?

— Да. Я боюсь, что ты снова станешь холодна ко мне. Что ты уйдёшь. Что я останусь одна в этом городе, где никого не знаю. Я боюсь, что ты используешь меня. Что я для тебя — просто эксперимент. Новая игрушка. Провинциалка, которую интересно изучать. Я боюсь, что ты наиграешься и бросишь.

Йеджи смотрела на неё. Долго.

— Ты правда так думаешь?

— Иногда. Да.

— Я не играю. Я не умею играть. Я умею притворяться, но не играть. Это разное. Когда я притворяюсь — я защищаюсь. Когда я играю — я использую. Я никогда тебя не использовала. Ни секунды. Ты единственная, кто видит меня. Настоящую. И я не хочу это терять.

Не хочу терять тебя.

Эти слова пронзили воздух на мелкие кусочки.

— Тогда почему ты убежала?

— Потому что я трусиха. Хван Йеджи, президент школы, гордость отца, будущее компании — трусиха. Я боюсь чувствовать. Боюсь, что меня отвергнут. Боюсь, что я недостаточно хороша. Боюсь, что ты найдёшь кого-то лучше. Кого-то нормального. Кого-то, кто не просыпается в холодном поту от мысли, что его жизнь — это ложь.

Она замолчала. Отвернулась. Посмотрела на город.

— Я всю жизнь жила для других. Для отца. Для школы. Для репутации. Я не знаю, чего хочу я. Я не знаю, кто я. Я знаю только, что рядом с тобой мне не нужно притворяться. И это самое страшное, что со мной случалось.

Рюджин подвинулась ближе. Теперь они сидели рядом. Плечом к плечу.

— Можно? — спросила она.

— Что?

— Коснуться тебя.

Йеджи замерла. Потом кивнула.

Рюджин взяла её за руку. Осторожно. Как будто Йеджи была хрупкой. Как будто могла рассыпаться.

— Ты не трусиха, — сказала Рюджин. — Ты просто боишься. Это разные вещи. Трусы не признаются в страхе. А ты призналась.

— Я призналась тебе. Не всем.

— Мне достаточно.

Йеджи посмотрела на их руки. На пальцы, переплетённые. На свои — длинные, изящные, с идеальным маникюром. На её — короткие, с обкусанными ногтями, с мозолями от ручки.

— Ты не идеальная, — сказала Йеджи.

— Я знаю.

— Ты не из высшего общества. У тебя нет связей. Ты не знаешь правил. Ты лучше всех, кого я знаю.

Рюджин улыбнулась.

— Почему?

— Потому что ты настоящая. Ты не стараешься быть кем-то. Ты просто есть. И этого достаточно. — Йеджи повернулась. Посмотрела ей в глаза. — Я никогда никого не любила. Я не знаю, как это делается. Но с тобой я хочу попробовать. Даже если будет больно. Даже если будет страшно. Даже если я снова сбегу. Я хочу попробовать.

— Тогда не сбегай, — сказала Рюджин. — Останься.

— Я не умею оставаться.

— Научись. Я помогу.

Йеджи смотрела на неё. Долго. В её глазах блестели слёзы — первые за весь вечер. Первые за долгое время.

— Ты правда хочешь этого? Со мной? Со всеми моими проблемами? С отцом, который меня контролирует? С этой дурацкой школой, с этими правилами, с этими фальшивыми эмоциями, которые я не могу снять?

— Хочу.

— Почему?

— Потому что ты стоишь того. Потому что под этой фальшью— живая. Потому что ты первая, кто увидел во мне не провинциалку, а человека. Потому что я люблю тебя.

Тишина.

Йеджи смотрела на неё. Не мигая. Как будто не верила.

— Что?

— Я люблю тебя. Не знаю, когда это началось. Может, в первый день, когда ты посмотрела на меня в коридоре. Может, в столовой, когда ты дрожала над ложкой супа. Может, сегодня, когда ты смеялась над моими шутками. Не знаю. Но я люблю. И я не хочу это терять.

Йеджи закрыла глаза. Слёзы потекли по щекам. Молча. Без всхлипов.

Рюджин протянула руку. Стерла их большим пальцем. Осторожно.

— Не плачь.

— Я не плачу. Это что-то другое.

— Что?

— Облегчение. — Она улыбнулась. Слабо. Но по-настоящему. — Я думала, что я сломанная. Что я не умею любить. Что я не заслуживаю. А ты говоришь, что любишь. Меня. Такую.

— Такую.

— С причудами. С ограничениями. С фальшью. С пустотой внутри.

— Со всем.

Йеджи выдохнула. Медленно. Долго.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.

Она повернулась. Посмотрела на Рюджин. И в её глазах было что-то новое. Не страх. Не пустота. Что-то тёплое. Что-то живое.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Не знаю, как это делается. Не знаю, что будет дальше. Но я люблю. И я не хочу убегать.

Она наклонилась. Медленно. Дала Рюджин время отстраниться. Но Рюджин не отстранилась.

Их губы встретились.

Поцелуй был долгим. Мягким. Без спешки. Как будто они хотели запомнить каждую секунду. Йеджи держала Рюджин за лицо — обеими руками, осторожно, как будто та была из стекла. Рюджин обняла её за шею.

Когда они отстранились, Йеджи улыбнулась.

— Это было...

— Да, — сказала Рюджин. — Это было.

Они сидели на крыше. Под звёздами. В Сеуле, который был чужим, но теперь становился домом. Руки переплетены. Головы рядом. Дыхание ровное.

— Что теперь? — спросила Йеджи.

— Не знаю. Но я не боюсь.

— Почему?

— Потому что ты со мной.

Йеджи улыбнулась. Прижалась к ней.

— Я не сбегу больше. Обещаю.

— Я запомню.