«Цена послушания»
Над Францией занимается рассвет. Первые, еще холодные лучи солнца пробиваются сквозь влажную дымку над сонными виноградниками Шампани и багряными черепичными крышами Прованса. Воздух прозрачен и звенит от тишины: в нем смешивается запах мокрой лаванды, озона после ночной грозы и свежей выпечки из далеких булочных. Тяжелая роса скатывается с широких листьев платанов, а легкий ветерок несет по мощеным улочкам старинных городов обрывки тумана.
Солнце поднимается выше, заливая мягким золотым светом долину Луары, где вековые замки смотрятся в неподвижное зеркало реки. Свет медленно ползет вверх по каменной кладке стен, смывая ночные тени.
Этот свет находит брешь в плотной зелени старого сада на окраине Парижа и падает прямо на фасад богатого особняка. Тишина здесь кажется плотной, почти осязаемой. Она висит в воздухе густой взвесью, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов где-то в глубине дома.
— Какая ещё свадьба?
Возмущённый девичий голос разорвал утреннюю тишину, заставив дрогнуть хрустальные подвески на люстре в бальной зале. В полосе солнечного света, падающей из высокого арочного окна, стояла девушка в тяжелой ночной рубашке. Ее растрепанные волосы цвета воронова крыла вспыхивали в лучах рассвета, а босые ноги утопали в густом ворсе ковра. Она сжимала в руках распечатанное письмо с тяжелым фамильным гербом, и костяшки ее пальцев побелели от напряжения.
— Обычная свадьба, — фыркнула женщина таким тоном, будто объясняла простые термины несмышленому ребенку. Ее голос звучал ровно и безжизненно, но в нем звенел скрытый лед. Она стояла у окна, небрежно перебирая пальцами тяжелые нити жемчуга на шее. — Это просто красивый юноша из статной семьи с безупречной репутацией...
— Да мне плевать, кто он! — раздраженно выкрикнула Пэнси, резко вскакивая с бархатного пуфа. Шелковая ночная сорочка взметнулась колоколом, обнажая тонкие щиколотки. — Это моя жизнь, и я не выйду замуж за этого напыщенного болвана только потому, что его отец владеет половиной...
Звук пощечины разрезал утренний воздух неестественно громко. Голова девушки дернулась в сторону. На бледной коже мгновенно расцвел багровый след.
— Не смей повышать голос в этом доме, — холодно отчеканила Лавена, даже не дрогнув рукой. Она брезгливо вытерла кончики пальцев о кружевную манжету своего пеньюара, словно коснулась чего-то грязного. — И никогда, слышишь меня, никогда не смей перебивать меня на полуслове.
Она сделала шаг вперед, нависая над дочерью. В полосе рассветного солнца стало видно, как бесцветны ее глаза
— Тебя не волнует судьба дочери, так ведь? — глухо прозвучал голос девушки. Она медленно поднялась с колен, опираясь рукой о край перевернутого пуфа, чтобы не упасть. Багровый след на ее щеке начал наливаться болезненным отеком. — Тебе главное удачнее выдать товар... удачно пристроить меня
Лавена даже не моргнула. На ее идеальном лице цвета слоновой кости не дрогнул ни один мускул. Она лишь чуть склонила голову набок, рассматривая дочь так, словно перед ней стояло неудачное произведение искусства или ошибка прошлого.
— Что за ерунду ты несёшь? — недовольно поморщившись, произнесла женщина. Она брезгливо поджала накрашенные губы, словно учуяв в утреннем воздухе запах дешевой уличной мелодрамы. — «Судьба», «товар»... Прекрати цитировать эти бульварные романы из лавки мадам Жозефины. Ты позоришь меня своей дешевейшей театральщиной.
— Был бы жив отец, он этого не допустил бы! — выкрикнула девушка. Это была ее последняя отчаянная попытка ударить по самому больному, и слова повисли в воздухе тяжелым обвинением.
Лавена дернулась, словно от удара плетью. На долю секунды ледяная маска на ее лице треснула: уголки губ предательски поползли вниз, а во взгляде мелькнуло что-то темное и хищное. Но уже в следующее мгновение женщина овладела собой. Она медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы и сделала шаг к дочери, нависая над ней черной грозовой тенью.
— Не смей... — прошипела Лавена, и этот тихий шепот был страшнее любого крика. Ее рука взметнулась вверх, но на этот раз она не ударила. Женщина двумя пальцами — большим и указательным — жестко сжала подбородок Пэнси, заставляя ту смотреть прямо ей в глаза. Хватка была железной, ногти впились в нежную кожу. — Не смей произносить его имя своим грязным ртом, чтобы оправдать свою трусость.
— Ты слаба, Пенелопа, — холодно бросила Лавена, брезгливо стряхивая невидимую пылинку со своего халата. В ее голосе больше не было ни гнева, ни эмоций — только звенящая сталь абсолютного презрения. — Ты слишком долго жила в иллюзиях, которые оплачивала я.
В комнате повисла звенящая тишина, Пэнси медленно разжала пальцы. Тяжелая гербовая бумага письма выскользнула из ее руки и упала на ковер с глухим стуком.
— Да пошла ты... — хрипло выдохнула девушка ей вслед. Голос звучал чужим, надтреснутым от сдерживаемых рыданий, эхом отразившись от высокого потолка. — Вместе со своими деньгами, славой и этим напыщенным болваном!
Лавена замерла, остановившись ровно в дверном проеме библиотеки. Ее спина выпрямилась струной. На мгновение показалось, что сейчас она развернется и ударит дочь снова, но женщина лишь медленно обернулась через плечо. Во взгляде матери плескалось чистое, незамутненное изумление, смешанное с ледяной яростью.
Не дожидаясь ответа, который так и не последовал, Пэнси резко развернулась. Босые ноги бесшумно прошлепали по наборному паркету. Она ринулась прочь из залы, промчалась мимо галереи предков, чьи нарисованные глаза равнодушно следили за ней с потемневших полотен, взлетела по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступени, и с оглушительным треском захлопнула за собой дверь своей спальни, повернув ключ изнутри.
Тяжелый дуб заглушил мертвую тишину дома.
Девушка тяжело привалилась спиной к створке, судорожно глотая воздух. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в разбитой о раму ладони. Она сползла вниз, усевшись прямо на холодный узорчатый ковер спальни, подтянув колени к груди. Взгляд упал на кровоточащую руку. Пэнси поднесла ладонь к лицу, размазывая темные разводы крови и слез по бледной щеке.