Цена на кокаин в Дельмон
Цена на кокаин в ДельмонЦена на кокаин в Дельмон
__________________________________
Цена на кокаин в Дельмон
__________________________________
Рады представить вашему вниманию магазин, который уже удивил своим качеством!
Цена на кокаин в Дельмон
Наш оператор всегда на связи, заходите к нам и убедитесь в этом сами!
Отзывы и Гарантии! Работаем с 2021 года.
__________________________________
Наши контакты (Telegram):
>>>🔥✅(НАПИСАТЬ НАШЕМУ ОПЕРАТОРУ)✅🔥<<<
__________________________________
ВНИМАНИЕ!
⛔ Если вы используете тор, в торе ссылки не открываются, просто скопируйте ссылку на телеграф и откройте в обычном браузере и перейдите по ней!
__________________________________
ВАЖНО!
⛔ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ВПН (VPN), ЕСЛИ ССЫЛКА НЕ ОТКРЫВАЕТСЯ!
__________________________________
Цена на кокаин в Дельмон
Насыщенность шрифта жирный Обычный стиль курсив Ширина текста px px px px px px px px px Показывать меню Убрать меню Абзац 0px 4px 12px 16px 20px 24px 28px 32px 36px 40px Межстрочный интервал 18px 20px 22px 24px 26px 28px 30px 32px. Запомнить меня. Регистрация Забыли пароль? Поиск книг. Последние комментарии Последние публикации. Re: 'Посторонние' уже не те Серьезное и смешное А. Рисунок Н. Жукова год… Анастасия Дмитриевна Вяльцева. Надежда Васильевна Плевицкая. Наталия Ивановна Тамара. Все трое пели — и как! Старики ворчуны спрашивают: «А где теперь такие, как Иза Кремер? Танец смерти… Эльза Крюгер и артист Мак. А вот наш сегодняшний танец, танец жизни! Анна Редель и Михаил Хрусталев. Шарж Пьеро-О. С большим носом — я, слева — дуэт Джонсон, справа — Ртищева. Афиша киевского театра «Гротеск». Давыдов — Расплюев. Теперь я такой старый, каким был ты тогда… И очень хочется мне хоть немного походить на тебя тогдашнего жизнерадостностью, работоспособностью, доброжелательностью… Рина Васильевна Зеленая — мать-героиня всех своих рассказов. Первая русская женщина-конферансье Мария Семеновна Марадудина. Фельдфебель сказал мне: «Эти жгутики вольноопределяющего на погонах и все льготы присвоены тебе за высшую образованию». Вот они глазки-буравчики! В «Хоре братьев Зайцевых» запевалой был, конечно, Хенкин-банщик. Вот за что меня опозорили кличкой «Чемберленчик». Елена Михайловна Баскакова. А как талантлива!.. Как видите, выйдя из-под моей опеки, Ева Яковлевна Милютина из честной советской кухарки превратилась в буржуйку, мадам Ренессанс! Маяковского в Театре сатиры. Александра Федоров… нет, Шура, обаятельная, умная, талантливая, героиня Шура Перегонец. В одной из миниатюр «Кривого Джимми» А. Перегонец — Наталия Гончарова. Хованская исполняет номер «Четыре тура вальса». Виктор Яковлевич Хенкин — непревзойденный исполнитель песен Беранже. Ярон, а гувернантку — Т. Во сне Флюса гувернантка — Р. Лазарева стала королевой. Вот она с королем Людовиком …надцатым — В. Сцена из оперетты «Чайхана в горах» Н. Стрельникова, написанной им на либретто А. Глобы и В. Постановка моя. В спектакле «Чайхана в горах» муллу играл Вл. Аникеев — парикмахер и В. Володин — Абрам Егудкин в оперетте «Взаимная любовь» С. Каца и И. Парикмахер С. Аникеев с Бертой — Т. Бах в оперетте «Взаимная любовь». Ольга Власова в той же оперетте. Единственный ее симпатичный портрет, потому что это не образ, не маска, а сама Маша Миронова! Как многонационально лицо характерного актера! Вчера я — зритель из прошлого века водевиль В. Коростылева «Переодетый жених». Сегодня — судья-француз «Памела Жиро» О. Вчера — булочник-немец «Петербургский немец» П. Сегодня — портной-еврей «Очная ставка» бр. Тур и Л. Я и к классике причастен. Вот я в роли Бридуазона «Женитьба Фигаро» Бомарше. На этом губернаторе в фильме А. Роома «Предатель» закончилась моя карьера киноактера. Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Александр Абрамович Менделевич читает свой монолог «Курьезы старой Москвы». Он и сам был курьезом старой Москвы — и на эстраде и в жизни. Ирма Петровна Яунзем. Лидия Андреевна Русланова. Тамара Семеновна Церетели. Слыхали ль вы… долгоиграющие пластинки? А долгопоющего тенора? Иван Семенович Козловский пел чудесно в году, и так же чудесно он поет сегодня. Надпись на портрете: «Дорогому учителю Алексею Григорьевичу Алексееву. Благодарная «Надежда» — Мария Софронова. На этом портрете надпись: «А. Алексееву, дорогому другу, учителю. Сергей Гребенников — поэт. Лев Яковлев — филармонист. Михаил Ножкин — поэт. Летчицы-бомбардировщицы в гостях в ЦДРИ. Все кроме меня Герои Советского Союза. Знаменитому актеру Далматову предложили устроить юбилей. Дело было в Одессе, в зале Благородного собрания. Зрелище, которое мне предстояло увидеть, называлось «Кабаре Бибабо». Это название забавных кукол, которых надевали, как перчатку, на руку; кукла оживала, когда двигали пальцами. Что же касается слова «кабаре», то оно тогда только что появилось в России, перекочевав к нам из Парижа, с Монмартра. И вот в этот знаменательный вечер на подмостках появился худощавый, приятной наружности, элегантный молодой человек и заговорил с публикой. Зрители еще не совсем понимали, какую роль играл этот молодой человек, но к концу программы он все-таки их расшевелил. Два-три вопроса, два-три удачных ответа — и словоохотливые одесситы поняли, для чего между номерами программы появляется человек, называемый французским словом «конферансье». А программа была не очень оригинальна: бойкий куплетист, певица — словом, все то, что можно было видеть в так называемых благотворительных концертах. Но эти привычные для публики номера объединял, придавая программе своеобразный, острый привкус, молодой человек, которого звали Алексеем Григорьевичем Алексеевым. В сущности, написанная Алексеевым книга — это страницы истории русской эстрады, книга о том, какое место эстрадное искусство занимало в жизни артиста — сначала конферансье, а потом актера, режиссера и автора комических сценок, пародий, либретто оперетт. А эстрадное искусство менялось вместе с грандиозными переменами в нашей жизни, и, следовательно, надо было не отставать, не цепляться за старое, а искать новые пути и находить дорогу к новому зрителю. Об этом и рассказывает книга «Серьезное и смешное». Когда автор этой книги увлекся искусством эстрады в провинции, Одесса тоже считалась провинцией, хотя была университетским городом. Алексей Григорьевич оказался там пионером этого жанра и амплуа. В Москве, при Художественном театре, существовала «Летучая мышь», и ее душой был конферансье Никита Балиев. Но спектакли «Летучей мыши» в то время еще не давались регулярно — устраивались всего два-три собрания в год; это был очень тесный кружок артистов и московских знаменитостей. Это «доисторические» времена «Летучей мыши», которая потом стала предприятием Балиева. Когда это кабаре было при Художественном театре и одна и та же публика приезжала в подвал в Милютинском переулке и располагалась за столиками, Балиеву было легко беседовать со зрителями и он создал себе славу. Славу эту он не утратил, когда «Летучая мышь» стала самостоятельным театром-кабаре и Балиеву пришлось отказаться от ресторанных столиков. Алексеев начал с Одессы — ему было труднее. Он не имел в прошлом внушительной марки Художественного театра, какая была у «Летучей мыши», — ей отдал должное Станиславский в своей поразительной книге «Моя жизнь в искусстве». Создавать этот жанр в провинции было нелегко прежде всего потому, что актер целиком зависел от предпринимателя. В первых главах книги Алексеев рассказывает о материальных расчетах, договорах, конфликтах с антрепренерами, а также и о самих антрепренерах. Надо сказать, что именно в этом жанре, в театрах миниатюр и кабаре, эксплуатация актеров невежественными антрепренерами была особенно бессовестной, циничной. И Алексеев сопротивлялся этому как мог, когда он уже имел имя и его имя делало сборы. Он стойко противился попыткам эксплуатировать его. Ведь для предпринимателей такого типа «купцов Епишкиных», как их называли заключить выгодный договор с артистом, а проще говоря, его объегорить было своего рода спортом. Между тем Алексеев — интеллигентный человек, окончивший юридический факультет, владеющий иностранными языками. И это оказалось очень важным для амплуа конферансье, а потом режиссера. В те времена университетское образование для актера было редкостью. И Алексеева-конферансье публика ценила: он обладал вкусом, тактом, умением остроумно и притом не оскорбительно ответить на выкрик или неуклюжую остроту зрителя. В этой книге правдиво рассказывается о дореволюционной кафешантанной эстраде со всей ее пошлостью, глупостью, где куплеты были порнографией, а артистическая деятельность певичек сочеталась с явной или плохо замаскированной проституцией. Для предпринимателей этих заведений кабаре мало чем отличалось от кафешантана. Алексеев как конферансье и режиссер заставлял их изменить это мнение. Его пародия на кафешантан, вернее, на содержателя кафешантана «Сан-Суси» имела успех, потому что это была злая и забавная карикатура. Непринужденность, умение держать себя на сцене, находчивость делали его уже в дореволюционные годы лучшим представителем жанра конферанса. Вместе с тем он умел, что называется, поставить себя среди актеров и актрис, умел поддерживать веселое настроение не только в зрительном зале, но и за кулисами. Фрак и монокль — стеклышко в глазу — были, по существу, его театральным костюмом для того времени, когда ему полагалось иметь на эстраде джентльменский облик. Впоследствии он от этой своеобразной маски отказался. Но книга Алексея Григорьевича Алексеева — это не только рассказы конферансье о себе и своем искусстве. Это воспоминания о выдающихся деятелях театра его времени, это их литературные портреты, где автор очень верно, как знаток, рассказывает о тех, кого он видел на сцене за свой довольно долгий век. О замечательном русском актере Владимире Николаевиче Давыдове Алексей Григорьевич Алексеев рассказывает как наблюдательный критик, театровед, тонко чувствующий сатиру, юмор в игре актера. Он восхищается искусством Давыдова в классической комедии «Свадьба Кречинского», в старинных водевилях и, наконец, просто в исполнении куплетов. И читателю будет ясно, почему так любили и ценили игру Давыдова современники. О Владимире Хенкине, блестящем актере и исполнителе комических сценок, Алексеев рассказывает так, что становится понятным, почему Хенкин был любимцем самых широких кругов зрителей, в чем заключалось неповторимое своеобразие игры этого выдающегося актера. В книге Алексеева проходит целая галерея актрис, актеров, певиц, которых уже нет среди нас, — Н. Смирнов-Сокольский, М. Гаркави, артисты оперетты М. Днепров, В. В то же время Алексей Григорьевич Алексеев рассказывает увлекательно и интересно о писателе А. Куприне, о юмористе, редакторе журнала «Сатирикон» Аркадии Аверченко. Владимир Маяковский доброжелательно относился к Алексееву и любил его общество. И читатель понимает, как тяжело прочувствовал Алексеев вместе со всеми нами трагическую смерть поэта. Если о каждом значительном явлении в театре, об актерах и литераторах автор пишет с теплотой и уважительно, то он находит резкие слова осуждения, даже презрения, когда пишет о либеральном журналисте Владимире Азове, который в годы революции превратился в злопыхателя и спекулянта. И это несмотря на замечание в одной из глав книги, где Алексеев пишет: «…мы умели не бить, а царапать, не издеваться, а посмеиваться, не ненавидеть, а брезгливо отходить в сторону». Познакомившись с книгой Алексеева, читатель отдаст должное автору, который, пройдя через испытания и искушения дореволюционного времени, нашел свое место в нашу эпоху и талантливо работал в своем жанре искусства, доставляющем веселье и радость нашим зрителям. Последняя глава книги обращена к молодым исполнителям, к тем, кто без заранее написанного текста выходит на эстраду и рассказывает зрителю, что его ожидает сегодня в концерте, к тем, кто является представителем неумирающего жанра конферанса на профессиональной эстраде или в художественной самодеятельности. Эти советы ветерана заботливы, трогательны, и они несомненно принесут пользу. Лев Никулин Май г. Дорогой сестре, заслуженному деятелю науки Раисе Григорьевне Лемберг, с любовью посвящаю этот рассказ о моей жизни. Одни говорили: «Вот вы пишете о таких-то и таких-то, а где вы, вы сами? Маловато о себе». И я вписывал. Другие ехидно улыбались: «Многовато о себе пишете». И я вымарывал. Как же быть? Ведь эта книжка действительно не история оперы, оперетты или эстрады, а рассказ о том, как я работал в этих жанрах. Но это и не автобиография, не рассказ обо мне, а рассказ о тех, с кем я работал. Так как же быть? Не знаю… Если здесь недостаточно написано про других, виноваты вторые, если же кое-где «я» вылезает на первый план, виноваты первые… А я? Я про других писать побольше не мог: не позволял заранее определенный размер книги; а про себя поменьше — так ведь трудно же кромсать самого себя, вырезать куски из себя… Больно! Так что уж простите… Постскриптум Так я писал, перечитывая и обдумывая рукопись первого издания этой книги. Теперь, когда я обдумывал и перечитывал третье, «дополненное» издание, я увидел, что в этом «дополненном» действительно многовато обо мне, слишком часто для записок обыкновенного человека встречается «я»… «я»… «я»… Уже взял карандаш, чтобы вымарать, и вдруг вспомнил: Анатоль Франс! Напротив, я полагаю, что очень интересно, когда это делают простые смертные». Проверил, поверил… положил карандаш. А я вот уже более шестидесяти лет волнуюсь… Гимназические и студенческие годы мои прошли в Одессе. Играл я в любительских спектаклях еще гимназистом, а в том, что буду артистом, не сомневался лет с десяти: я тогда продал своей младшей сестре право посещать все мои будущие концерты и спектакли. Продал, кажется, за халву… Лет с пятнадцати мы с братом Сашей — он старше на год — на гимназических вечеринках «представляли оперу», да еще итальянскую! Делалось это так: он набрасывал на себя «альмавиву» пикейное одеяло , а я закутывался с головы до ног в цветастый платок или шаль, и мы пели дуэты. Пели на французском языке или переделывали французские слова на итальянский лад, а то и просто выдумывали набор несуществующих звучнейших слов. Мелодии, арии, дуэты и речитативы создавались экспромтом. У брата был басок, у меня — звонкое высокое сопрано, и мы пели! Музыкальная фраза, похожая на молитву Тоски, сменялась речитативом, как теперь говорят, «навеянным», а попросту — украденным из «Севильского цирюльника», а речитатив, в свою очередь, модулировался в «аранжировку», «навеянную» «Паяцами» Леонкавалло. Мы бывали в опере, не раз слышали итальянских певцов-гастролеров и подражали им в манере петь и играть, поэтому переживали все «на котурнах»: ревновали, убивали, умирали, и зрителям, товарищам по гимназии, это нравилось. В шестнадцать лет меня выгнали из гимназии, из седьмого класса. Шел год. Россия позорно проигрывала японцам войну. Настроение в обществе было предреволюционное. И в нашей гимназии на переменах все бурлило. Во время одной из политических «дискуссий» на перемене сын богатого мясника, члена «Союза русского народа», рыжий, тупой, дегенеративный мальчишка, при помощи кулаков стал доказывать, что мы должны до последней капли крови защищать на войне царя-батюшку и его столицу. В ответ я закричал: «Плевать мне на твоего батюшку и на его столицу! Через три дня меня выгнали из гимназии. Я утешался только тем, что Белинского тоже выгнали из университета — за слабые способности. Да и, честно говоря, не знаю, что преобладало: огорчение или радость, невольная радость оттого, что вырвался из затхлой серятины и казенщины классической гимназии! Классической она называлась, очевидно, потому, что в ней методически, из года в год прививали нам злую ненависть к Гомеру, Геродоту, Вергилию, Ксенофонту… Да и разве можно было полюбить «Илиаду» или «Метаморфозы» в переводе, сделанном людьми, не умеющими говорить по-русски? Наш латинист, чех Юзеф Смигельский, требовал, чтобы мы точно, не меняя и не переставляя ни слова, заучивали его переводы, а нам, мальчишкам, было смешно и противно! А Юзек так прозвали его требовал, чтобы мы заучивали это дословно. И был этот Юзек вовсе не раритетом, нет, он был нормальным и авторитетным членом педагогического совета! Вот почему я не очень огорчился, когда меня выгнали из гимназии. Вылетел из гимназии — полечу в театральную школу! Но мечты не осуществились: отец категорически запретил. И пришлось через полтора года держать экстерном экзамены на аттестат зрелости, а потом поступить в университет на юридический факультет. Первые годы моей студенческой жизни сложились так, что учиться я почти не мог. Весной года, через несколько дней после того, как окончились экзамены и я только-только успел купить себе студенческую фуражку, на чаеразвесочной фабрике Высоцкого началась забастовка. Отец мой спрятал у нас в квартире нескольких работниц, убегавших от конных жандармов. Об этом, конечно, донесли. Градоначальник вызвал к себе отца и потребовал, чтобы он «во избежание ареста» немедленно выехал со своей семьей «за пределы Российской империи». А в семье нашей, надо сказать, к тому времени произошло настоящее политическое расслоение: отец — кадет, обе сестры — Ольга и Раиса — большевички. Раиса и раньше сидела в тюрьме, а Ольга была арестована как раз в эти дни. Отец заявил, что без нее не уедет. Градоначальник согласился отпустить ее, и мы стали готовиться к отъезду. В эти же дни произошло восстание на броненосце «Потемкин». Экспансивные одесситы бросились в порт: кто, чтобы выразить свои симпатии матросам, а кто просто поглазеть на невиданное событие. А в порту полиция и войска расстреливали их; порт горел… Наутро, только стало рассветать, мимо нашего балкона потянулись возы с трупами, из-под рогож торчали головы, окостеневшие руки и ноги. А в горящем порту еще раздавались выстрелы — там продолжали расстреливать безоружных, и казалось, что слышишь сплошной вой… А у нас спешно укладываются… Вечером поезд. Жандарм сдает отцу под расписку сестру Ольгу, и мы уезжаем в Берлин. По настоянию отца я поступил на первый курс юридического факультета. Хотя знакомство мое с немецким языком было тогда более чем поверхностным, отец потребовал, чтобы я ходил слушать лекции. И я ходил и слушал. Однажды пошел на лекцию по истории римского права, слушал-слушал и все силился понять, почему профессор рисует на доске какие-то звездочки. После лекции подошел к расписанию и понял: два часа я слушал историю римского права, а лектор читал… астрономию! Через некоторое время я благодаря сестрам попал в кружок, где мы знакомились с учением Маркса и под руководством старших товарищей читали главы из «Капитала». Я даже чувствовал себя «политическим деятелем»: по просьбе сестер просиживал ночами за машинкой, перепечатывал на папиросной бумаге во многих экземплярах «Историю революционного движения в России» А. Туна, которая потом переправлялась нелегально в Петербург. А днем я был «почти секретарем» Леонида Андреева — переписывал у себя дома или у него его новые произведения, не помню точно какие еще, но «Губернатора» и «К звездам» написал я на машинке и этой чести не уступлю никому! Через полтора года мы вернулись из-за границы, и я поступил на первый курс университета, уже в Одессе. Но жажда стать Карабчевским или Плевако не обуревала меня. И поэтому студентом я был… лучше и не вспоминать: что мне было до Юстинианова кодекса и торгового права, когда душа стремилась к театру! И если все семьдесят пять лет моей театральной жизни живут в моей памяти, то годы университетской жизни стерлись, остались два-три анекдота. На третьем курсе полагалось сдавать церковное право. Даже самые прилежные студенты пренебрегали этой дисциплиной: противно целый год заучивать никчемные тонкости поповской казуистики; а уж я пришел на экзамен, только наскоро перелистав учебник. Физиономию профессора, читавшего лекции по сему предмету, узрел впервые и удовольствия не получил: это был типичный бледнолицый иезуит. Почуяв, что знания у меня более чем поверхностные, он с особым сладострастием начал задавать мне вопросы, казалось бы, невинные, а на самом деле казуистические, о которые споткнулся бы и любой зубрила. Заключительным был такой вопрос: «Скажите, имеет ли право священник торговать серебряными ложками? Значит, так или иначе, он меня провалит. И я, озорной парень, не мог отказать себе в удовольствии: если уж погибать, так с музыкой! Я о вас ректору заявлю! И я убрался. А дело было в том, что священнослужители вообще не имели права заниматься торговлей. В те времена педагоги задавали вопросы не наводящие, а, скорее, «отводящие», стараясь не помочь, а запутать. Но сдать церковное право все-таки нужно было, и осенью я опять явился, уже хорошо подготовившись. Профессор узнал меня и сразу же стал сбивать. Кончилось это полным повторением предыдущего. Когда он спросил, чем отличается церковная свеча от обыкновенной, я не мог ответить. Да и в самом деле, зачем будущему юристу знать о видовых отличиях свечки? Ничем друг от друга не отличаются? И этого не знаете? Ах, так?! Ты издеваться, улыбаться? Принимаю вызов! Быть бы мне, вероятно, еще и сегодня на третьем курсе, если бы, на мое счастье, Алмазов так звали профессора не перевелся в другой университет. В году я «перетащился» на четвертый, последний курс. В то время группа одесских артистов и журналистов задумала открыть сатирический театр. Я считался способным любителем и остроумным парнем, и меня привлекли к участию в создании этого театра. Нарекли мы его «Бибабо» — так называется мягкая кукла-пересмешница. Репертуар составлялся частью из пьес петербургского сатирического театра «Кривое зеркало», частью его писали мы сами. Конферировать поручили мне. А как это делается, никто из нас толком не знал. Брат мой, учившийся в Германии, рассказывал мне про спектакль сатирического театра-кабаре в Мюнхене «Симплициссимус». В театре этом, когда зрители уже сидят на местах и свет в зале погашен, вдруг поднимается шумок, капельдинеры суетятся и в ложе около сцены появляется «серениссимус», «светлейший». Это сановный старичок в расшитом золотом мундире, весь в орденах. Он усаживается, и спектакль начинается. Серениссимус все время брюзжит, все критикует, отпускает смешные и фривольные замечания об артистах и пьесах, вплетает политические остроты и становится центром спектакля. Мне это понравилось. А тут еще побывавшие в Москве рассказывали про то, как там в «Летучей мыши» Балиев разговаривает с публикой. И это мне понравилось. На наших, как сказали бы теперь, «творческих собраниях» мы сообща выдумывали, как связывать номера программы. Я все это записывал. Потом стали говорить мне: «Ну, вы тут сами придумайте». А затем и вовсе перестали обсуждать связки, и я целыми днями только и думал о том, что и как я буду говорить между пьесами и выступлениями. И вот день открытия театра «Бибабо». Зал Благородного собрания. Публика: доктора, юристы, архитекторы и актеры, актеры… Я написал для своего первого выхода вступительное слово о юморе и сатире, но так как выучить его не хватило времени, а суфлера у нас не было, я решил читать по бумажке. Дали третий звонок. Помощник режиссера, тоже малоопытный любитель, выключил свет в зале и на сцене и сказал мне: «Идите, Алеша! За мною — занавес, а передо мною — ничего… Полный мрак… Я никого не вижу, и меня никто не видит… И к тому же левая нога моя живет своей отдельной жизнью: она отбивает чечетку, и я не могу справиться с ней. Приоткрываю занавес, чтобы поймать свет сзади, но и на сцене абсолютная темнота — перестарался помощник. Губительная пауза… Но вот в темноте кто-то бросает мне реплику, я отвечаю, зал смеется. Еще реплика — еще ответ, зал аплодирует и… моя жизнь определилась: я — конферансье-экспромтист. В этом же сезоне я и играл, и писал репертуар, и даже понемножку режиссировал. Вторую программу после моих вступительных слов открывал Митрофан Иванович Днепров. Служил он в городском оперном театре, где шли и классические оперетты. Молодой, элегантный, талантливый, веселый на сцене, легкий танцор и, главное, первоклассный певец, обладатель мужественного и вместе с тем лирического баритона чудесного тембра, он имел огромный успех у публики. А когда в городе узнали, что он в театр попал прямо из монастыря, где был послушником, интерес к артисту еще больше возрос: как, из кельи да в оперетту? Я написал для него слова на музыку пролога из оперы «Паяцы». Те места в тексте, где говорится о смехе и которые каждый театрал знает, я сохранил, например: «Ведь зритель платит, смеяться хочет он»; но Митрофан Иванович не утверждал, а спрашивал у сидящих в зале: «Ведь зритель платит? Смеяться хочет он? Конечно, хотим! Артист-любитель, игравший полицейского комиссара, в день премьеры заболел, и выяснилось это уже во время спектакля. Заменить его было некем — труппа маленькая. Положение катастрофическое. Ходил к нам за кулисы старый почтенный отставной театральный работник, некто Глаубин. Он был оперным хористом, а когда паралич отнял у него левую руку, стал заниматься перепиской ролей. Делал он это не очень грамотно, но как-то сходило. Вот он и предложил спасти положение — экспромтом сыграть комиссара. А в роли было всего четыре слова: первый выход — «Связать его! Одни одевали Глаубина, другие гримировали, третьи внушали ему, как выйти, как говорить. Первый выход прошел прелестно, но второй… Второй погубил пьесу, но спас спектакль. Мой Глаубин вышел, растерялся и… забыл роль. Он шипел, шлепал губами. И тогда из всех кулис его стали выручать. Одни шептали: «Развязать! И публика хохотала так, что окончить пьесу было невозможно. В антрактах только и разговору что об «Развязай его! И мне пришлось трудновато: как только я выходил на просцениум и начинал говорить, весь зал кричал: «Развязай его! Зато как это было интересно! Какое настроение создавалось в зале! Такое мне далеко не всегда удавалось установить позже, когда я уже был профессиональным и опытным конферансье. Конечно, помогало то, что театр наш наполняли артисты, писатели, а человеку не от искусства попасть на спектакль было очень трудно. И так как публика собиралась в основном каждый раз одна и та же, а на меня смотрели не как на «просто актера», а как на «актера-собеседника», все мои «заготовки» полетели, ничего заранее сочиненного говорить нельзя было. Стоило чуть-чуть повториться, пусть даже в ином варианте, зрители хором кричали: «Старо!!! Зал Благородного собрания не был приспособлен для театральных представлений. В стенах были ниши, и это портило акустику: слова долетали туда со сцены в искаженном виде. И вот однажды днем во время репетиции приходят два напыщенных офицера, наглым тоном требуют «пригласить того господина, который вчера разговаривал со сцены», и… вызывают меня на дуэль. Кто ахнул, кто прыснул, кто рассмеялся: дуэль в наши дни? После долгих объяснений выяснилось, что, обращаясь к группе знакомых, я сказал: «Вы, актеры, устроились у Багрова» это была фамилия антрепренера , — а им послышалось… Заносчивым защитникам чести офицерского мундира оставалось только извиниться, натянуть белые перчатки, откозырнуть и — «налево кругом». В театре, который мы назвали по шницлеровской пьесе «Зеленый попугай», я уже на правах «апробированного почти профессионала» получал сто рублей в месяц. Для артиста, только-только начинающего свою карьеру, это была неплохая зарплата, или, как тогда говорили, жалованье. Эта труппа состояла уже не только из любителей, но и из профессиональных артистов. Бывали у нас и литературные вечера. Однажды Семен Юшкевич читал отрывки из новой пьесы, а в другой раз Александр Иванович Куприн — свой еще не напечатанный рассказ. Но самым сенсационным вечером в сезоне был концерт-спектакль в пользу недостаточных студентов. Он привлек публику совершенно необычной афишей. Ахилла изображал чемпион мира по французской борьбе Иван Заикин. А Калхаса играл и пел чудесный писатель земли русской — Александр Иванович Куприн. По-настоящему, по-опереточному пели только Грановская и Морфесси; я только играл, без пения; Заикин только играл… чудовищными мускулами; а Александр Иванович, против ожидания, играл Калхаса с сочным юмором и с отсебятинами, полными тонкого остроумия. Хотя принято думать, что Александр Иванович не любил актеров, у него было много друзей в театре. И хотя я уже давно не выступаю профессионально в амплуа конферансье, но и сегодня эта привычка не оставила меня. Прежде всего низким уровнем эстрадных выступлений того времени, или, как тогда говорили, «дивертисментов». Эстрады в современном смысле этого слова в России тогда не было, если не считать немногочисленной концертной «аристократии»: чтецов, певцов и певиц, которые выступали в залах «благородных собраний», на сценах оперных и драматических театров, на благотворительных вечерах. Очень большим успехом пользовались Анастасия Вяльцева и Наталия Тамара, обе опереточные артистки с оперными голосами. На концертной эстраде их анонсировали как «исполнительниц цыганских романсов». Пели они и подлинные народные песни и написанные для них романсы, стилизованные «под цыганские». А разница громадная. Песни, которыми увлекались и Пушкин, и Толстой, и Блок, создавал народ, в них отражались его печаль, его радость, его жизнь; а романсы писались по большей части на салонные, сентиментальные стишки, и музыка была соответствующей. Но исполняли их и Вяльцева и Тамара блестяще. Как владела аудиторией Вяльцева! Дай, милый друг, на счастье руку,.
цен- тров по всей стране, где в кратчайшие сроки оформляются долгосрочные кокаин. Антонеллу вырастила тетка, Ида Петти. Она выглядела моложаво и.
Купить лирика Москва Выхино-Жулебино
Цена на кокаин в Дельмон
ЦиклыБрюс-Ингрид Дизель и Лола Жост. Компиляция. Книги читать онлайн. Сейчас Доминик Сильвен - одна из ярких представительниц современного течения в.
Цена на кокаин в Дельмон
Цена на кокаин в Дельмон
Цена билета: руб. (дети до 14 лет - бесплатно). ФЕСТИВАЛЬ. Рок-музыканты (скоро группа отпразднует полувековой творческий юбилей) едут в.
Купить метадон Москва Измайлово
Цена на кокаин в Дельмон
Цена на кокаин в Дельмон