Цели и средства

Как ни прекрасна цель, живет в вас гордость злая, —

Она уходит в смерть. О власть, власть мировая!

В. Гюго «Эрнани»

Мулен возвратился в город глубокой ночью. Дорогу размыло недавно пролившим дождем, ветер утих, лишив жизни деревья; хлюпающие шаги единственные вмешивались в тишину позднего часа. Улицы покоились во мрачном, тяжелом сне.

Свеча рдела в одном пыльном окне бодрствующего дома. Подняв взор, Мулен невольно обратил на него внимание и заглянул внутрь: за письменным столом сидел ремесленник в рабочем фартуке и старательно выводил буквы; за ним, в дальнем темном углу, женщина укладывала непоседливого ребенка спать и, пусть дитя и было до крайности шаловливым, лицо ее отображало нежность. Только ребенок начал засыпать, как вдруг он снова встрепенулся и указал пальцем на окно. Мать спешно обернулась. Соседняя бакалейная лавка, дома, тучи – совершенно пустая улица.

Хромая, Мулен медленно продолжил путь. Его походка в сей момент особенно страдала, ведь его клонил к земле груз размышлений. Не признаваясь себе, он благодарил одиночество, иначе непременно бы высказал о себе всю правду любому, кто готов был бы его выслушать.

«Если Парша и подослан, чтоб меня выдать правосудию, то могу ли считать его плохим человеком?» – думал он, бредя в тени. – «По правде, он ведь на стороне закона на сей раз, а я – лишь убийца. Я не имею права его осуждать. Неужели я не заслуживаю наказания? Неужели то, что я пережил, не было присуждено мне по праву? Хорошо ли поступаю я, вдыхая этот воздух наравне с честными людьми, любуясь этим звездным небом? Мне предназначены кандалы и тяжёлый труд. Я убил, убил жестоко, безжалостно. Закон отнёсся ко мне так же: око за око. Смертная казнь для меня была бы правильнее, но мне дали жизнь: существование, каждый день которого полон мучений. Что ж, и я себя пожалел, я сбежал».

В памяти его всплыл образ той самой рождественской ночи. Самыми жуткими красками рисовал себя Мулен, обеляя свою жертву. Он ворвался в чужой дом, вихрем разрушил чужое счастье, напал на доброго господина, что не сделал ему никакого зла. Чудовищный голодный зверь! Этот поступок под стать медведю, но не человеку.

А ведь там плакал ребенок. Да, он ясно вспоминал о существовании второй жертвы. Сердце заныло, словно некто прибавил тяжести его вине. Итак, он повинен в смерти двух людей – не мог же ребенок выжить. Он, верно, остался в одиночестве, совсем забытый. От одной этой мысли Мулен схватился за волосы и замер; он весь дрожал.

Нет, он не имеет права на свободу; возможно, даже на жизнь. Как мог он полагать, что волен вершить свою судьбу, как мог он помышлять о побеге! Судьбы его попросту не существует. Его лишили всего – и верно сделали!

«Значит, то, что я раньше считал своей виной, – лишь малая ее часть!» – столбенея, осознавал Мулен. – «Я ещё хуже, ещё ниже… Я обрёк на мучительную смерть младенца, убив его отца. Зачем? Чтобы поесть в их доме! В Рождество!.. Господи, почему меня не повесили!»

Он осекся. Улицы были безлюдны. Ему требовался человек. Как никогда раньше он хотел во всем сознаться.

«Я расскажу все. Первому же встречному расскажу. Мое место в аду. Я обязан туда вернуться».

Не найдя ни души, Мулен двинулся дальше. Он не шел, а волочился под конвоем самого себя. Мысли постепенно покидали его голову: волнение его достигло предела, и он впал в другую крайность – отрешенность.

Более похожий на привидение, он добрался до холма, на котором располагался замок и где остановился батальон Фонтенеля. Он начал подъем, и вдруг из оцепенения его вывел детский голос, раздавшийся за спиной.

У нему обращался мальчик лет десяти, бедный и несколько напуганный, но старающийся хранить храбрый вид.

– Дядя, вы не поможете мне?

Мулен вздрогнул. Ему хотелось выговориться – пожалуйста, случай посылает ему ребенка. Однако в такой решительный момент и дух, и слова – всё покинуло Мулена. Долго он не сводил лихорадочного взгляда с малыша, который уже отступил с сомнением. Наконец, слезы заструились по его щекам, и, возведя руки к небу, он упал на колени:

– Как я виноват! – простонал Мулен и потерял сознание, будто оглушенный свалившейся на него бурей чувств.

Он всю ночь проспал крепким сном, утром его разбудили голоса: кто-то разговаривал совсем рядом. Мир наполнился живыми звуками, защебетали птицы, зашумел ветер, путаясь в древесных ветвях. Солнце направило на него лучи, согревая и ласково возвещая о новом дне.

– Ты думаешь, он ранен?

– Я не пойму. Поле битвы было не здесь, но, кто знает…

– Крови нет.

– Жаль его, Лагрив. Мы и не знали его совсем.

– Может, у него есть семья. Мы должны написать им, что он ранен в битве.

– Да, моя семья бы очень переживала, случись что со мной. Лучше хоть строчку написать. Только мы же ничего не знаем о нем!..

– Смотри, он просыпается!

Открыв глаза, Мулен увидел над собой двух озабоченных солдат, чьи лица весьма просветлели, только они расстались с тревогами. Жерар и Лагрив помогли ему встать, отряхнуться, наперебой расспрашивая о прошедшей ночи.

– Мы уж думали, что вас взяли в плен, – признался Жерар, почесав за ухом.

– Вы так неожиданно исчезли, как сквозь землю провалились. Здесь, кстати, небольшая битва случилась, пока вас не было, слыхали?

– Шуты они, чесслово! – оба солдата обменялись ухмылками. – Представьте себе, Вильре, роялисты в какой-то момент атаковали сами себя!

– Вандейская армия вдарила по авангарду Герена, того же роялиста! – Лагрив не удержался и, смеясь, покачал головой.

Мулен слушал эти слова, словно звучащие на другом языке, и разум его постепенно прояснялся, сходил с души камень, стискивающий сердце. Он мог бы сказать, что чувствовал себя лучше. В чем крылась причина? Утро тому виной? Живая радость природы, пересекающая уныние и страх? Или гулкая компания? Позволив себе вздохнуть с некоторым облегчением, Мулен с трудом возвратился в действительность и обратил внимание на солдат.

– Все в порядке? – усомнился Жерар.

– Как может быть что-то в порядке в того, кто не завтракал! – шутливо воскликнул Лагрив. – Кругом! Марш к мамаше Варо!

– У нее всё почти задаром, а вкусно, черт побери.

Лагрив и Жерар, став по обе стороны от Мулена, повели его за собой по узким сельским улицам. Оживали лавки, звенели голоса; город просыпался, и каждый спешил обсудить вчерашнее сражение.

Несмотря на вчерашний переполох, в трактире мамаши Варо ровно ничего не изменилось: она с любезной улыбкой пожелала гостям доброго утра, посетовала на мигрень и подала кофе с пышками.

– Мне не хочется вас утруждать… – пробормотал Мулен, отодвигая чашку с кофе. – Вы не должны платить за меня, это слишком много.

Жерар пододвинул чашку обратно.

– Пустяки.

– Что же вы планируете есть? И за какие деньги? – метко спросил Лагрив, уплетая лепешку. – Вы сами признались, что у вас нет ничего.

– К тому же, это трактир Варо, а не Парижское кафе, и едим мы скромно. Чего нам стоит помочь?

Глубоко тронутый, Мулен оборачивался то к одному, то к другому, не находя слов.

– Спасибо… Вы делаете для меня так много… правда, я не заслуживаю этого.

– Заслуживают награды в боях, – улыбнулся Лагрив. – А простая доброта должна быть доступна каждому. Я приехал в Париж из Марселя и по дороге потерял деньги, хотя не исключено, что их украли. Так вот видеть крайнюю нищету – то же самое, что видеть смерть. Это были ужасные дни: я едва не откинулся. Как я мечтал, что кто-нибудь протянет мне руку помощи, но рядом не было ни друзей, ни семьи. В такие дни добро вымаливаешь наравне с милостыней.

Лагрив отвлекся на кофе, и заговорил Жерар:

– Ну, а что насчёт меня, то в Сен-Ло у меня семья. Пятеро детей по лавкам – шутка ли? Ещё и семья сестры. Нас очень много, поэтому я привык за кем-то ухаживать как самый старший.

– А у вас есть семья? – пользуясь случаем, спросил Лагрив.

Помолчав, Мулен не соврал:

– У меня никого нет.

– Совсем никого? Мне даже трудно это представить. У меня в Марселе хотя бы мать. Я иногда подумываю найти кого-нибудь здесь…

– Наш Лагрив до сих пор в поиске идеальной любви, – перебил его Жерар, хоть и шутливо, но без тени колкости.

– И здесь нет ничего зазорного, – вставил Лагрив, оправдываясь. – Я читал однажды… Совсем немного, правда: несколько страниц из «Элоизы» Руссо. Какие чувства там! Мне думается, это меня и переменило тогда, я сделался другим. Хоть я и не могу изъясняться, как Руссо, но чувства во мне похожие.

– Только к кому? – снова улыбнулся Жерар, поделив напополам последнюю пышку и допивая кофе.

Лагрив круто сменил тему разговора и понизил голос, несмотря на то, что в трактире они были одни.

– Вы слышали, что творится в Париже?

– Там столько всего творится, ты уточняй.

– Я говорю о фракциях. Теперь не только Робеспьер управляет парадом, появились ещё «умеренные» во главе с Дантоном, а в противовес им – какие-то «ультра-революционеры». То есть как? До этого революция была не «ультра»? – Лагрив наивно округлил глаза. – Мне не совсем понятно все это.

Жерар долгое время молчал, украдкой глядя по сторонам. За стенами трактира слышались разговоры людей, занятых самими собой, время от времени фыркала проезжающая мимо лошадь или скрипела телега. Наконец, он решился сказать:

– То, что мне понятно из слов Робеспьера, я не принимаю. За что я воюю? За родину, за Францию, за ее свободу от тирании и угнетения. Я верен Республике. Но что делает Робеспьер? – понизив тон, он продолжил, словно эти мысли давно кипели в его голове: – С самого начала он мне не нравился. Как можно доверять человеку, который не ограничивает террор, зато призывает сдерживать скорбь по убитым этой слепой машиной смерти? «Скорбь имеет свой предел» – сказал он. А преступления, видимо, нет.

– Я знал одного чудака, – подхватил Лагрив. – Он увлекся Робеспьером и возомнил, что есть вершители судеб, которые ведут людей к идеалу, и простой народ, что частенько служит расходным материалом на пути к этой идее. Он причислял себя к первым и очутился на эшафоте, как я услышал потом.

– Расходный материал! – нахмурился Жерар. – А ведь такие мысли на самом деле всегда есть среди «первых людей». Они обещают свободу народу, надеются на него, взывают к помощи, потому что без его поддержки любые робеспьеры бессильны, а затем поливают этот же народ грязью. Вот их настоящее мнение: расходный материал для их восхождения к власти, ступень к их славе, кровь которую они оправдывают благой целью.

– «Смерть во благо» – так говорил тот чудак.

– Так все говорят. Убивают одних и одурманивают других. Что вы думаете об этом, Вильре?

Смущённый тем, что о нем вспомнили, Мулен сперва не нашел слов. Все это время он внимательно слушал их диалог, пусть и не понимал, о ком идёт речь. Ужасы, какие рисовал в своих рассуждениях Жерар, тронули его, и снова перед его потухшим взором предстала рождественская ночь.

Все же, друзья его ждали, и Мулен ответил:

– Я думаю, что нельзя убивать.

– Даже во имя великих целей?

– Никогда, – в горле его засел ком. – Нельзя так.

– А говорят: цель оправдывает средства, – вспомнилось Лагриву, но Мулен был непреклонен:

– Значит, это плохая цель.

В трактир пожаловал новый гость, и тут же ему навстречу вышла юная хозяйская дочь в старомодном, местами пожелтевшем платье. Воцарилось молчание. Забыв обо всем, Лагрив взором следовал за девушкой.

– Какие прелестные у нее руки! – вздохнул он. – Я разговаривал с ней вчера, она очень мила.

Поднявшись из-за стола, Жерар зевнул:

– Тихое утро. Хорошо тут, но нужно вернуться к нашим, вдруг что.

Лагрив встал не без сожаления.

– Пойдёмте, Вильре, нам место в холодном замке с протекающей или отсутствующей крышей.

– Нам место с Фонтенелем, – поправил его шутку Жерар, и все трое вышли на улицу.